Долгая весна

Автор: Mokushiroku (vicinanza @ gorodok.net)
Бета: Эсси Эргана
Фандом: Naruto
Рейтинг: R
Пейринг: Хаширама/Мадара (намёки), Хаширама/Идзуна (брат Мадары).
Жанр: romance/angst
Summary: "...Он ждал этой весны с того самого момента, как впервые увидел главу клана Сенджу в битве и содрогнулся от его пронзительного взгляда".
Disclaimer:если бы персонажи были мои, их звали бы совсем по-другому. Причём всех.
Отмазка Аффтар, вообще-то, не очень верит в любовь с первого взгляда. Однако давайте помечтаем.
От автора: Да, я знаю, что мне надо заниматься совсем другими текстами. Но… написалось вот. Видимо, в целях приучения себя к новым именам.
Размещение: с разрешения автора




Этой весной сакура не отцветает особенно долго.

Учиха Мадара не привык любоваться природой, однако сейчас и он порой задерживает взгляд на нежно-розовом кружеве лепестков, укутавшем тонкие ветви. 

Красота. Хрупкость. Слабость.

Ветер подует — и дрожат, печально шелестят деревца, покоряясь стихии и безмолвно отдавая земле своё украшение. Глядя на них, Мадара вспоминает, как трепетал его брат, склоняя темноволосую голову и принимая уготованную ему горькую долю в тот день, когда переменились ветры судьбы и два клана схлестнулись в великой битве.

Никто не знает одного:  что глава клана Учиха ждал этой битвы уже много недель, и что ветры судьбы всего лишь подчинились его воле.

— Говорят, Сенджу Хаширама предлагал тебе союз, — быстро произносит Идзуна, услышав шорох гравия под ногами Мадары. Тот хмурится: как это братец умудрился сразу распознать, что это он? Впрочем, здесь ведь никто, кроме него, и не появляется — так что дело именно в этом, а не в том, что Идзуна обладает какой-то особенной чуткостью. Теперь он беспомощен и бесполезен, словно новорожденный  котёнок, и это известно всем.

— Предлагал, — соглашается Мадара и, прищурившись, окидывает фигуру Идзуны взглядом. Они не виделись месяца два: главе клана не до того, чтобы слишком часто навещать слепого брата — он занят сражениями и переговорами. — Но я отказал ему. Покончить с союзником проще, чем разгромить врага, а Сенджу рано или поздно захотят абсолютной власти и попытаются нас уничтожить.

Идзуна жадно ловит каждое его слово. Конечно, он ждал этих новостей уже много дней — сюда, где бывший сильнейший воин клана уединённо живёт со слугой, помогающим ему по хозяйству, долетают лишь редкие слухи о том, что происходит в стране.

— Вот как, — наконец, взволнованно говорит он и стискивает тонкие пальцы на рукаве брата. — Наверно, это правильное решение.

Мадара едва заметно улыбается. Что ж, если даже Идзуна, который отнюдь не глуп, с ним согласился, это сделают и остальные Учиха — и никто не узнает истинных мотивов главы клана.

Никто не узнает, что он просто боится утратить внимание Сенджу Хаширамы,  превратившись из его соперника и врага в союзника и товарища.

Ведь Сенджу Хашираму волнует исходящая от Учихи угроза.

Мадара видит это во взгляде карих глаз, неизменно прикованном к его шарингану, забравшему силу брата и превратившемуся в самое опасное оружие, каким только может обладать воин.  Подчинив главу клана Учиха, получив его смертоносные техники в своё распоряжение, Хаширама потеряет к нему интерес.

И поэтому Мадара сопротивляется, как может. Он ищет всё новой и новой силы, а Сенджу ищет всё новых и новых встреч, они сражаются и расходятся, и кажется, что этот круговорот не закончится никогда, так же, как не закончится эта долгая, упоительная весна.

Мадара не хочет, чтобы она заканчивалась. Впервые за долгое время он счастлив и лишь иногда, по ночам, вскакивает, потревоженный тенью, являющейся ему во сне. Тогда он садится перед окном, сжимая в руке катану, и напоминает себе о том, что брат далеко и, более того, ни в чём его не винит. Идзуна рад был пожертвовать собой во имя клана и дать брату силу, способную остановить врага: он ведь считает, что Сенджу сами напали на них, хотя всё было наоборот.

Мадара кладёт руку ему на плечо и, повинуясь внезапному порыву, прижимает брата к себе, глядя на то, как медленно опадают лепестки сакуры, сорванные с осиротевших ветвей. Идзуна и сам точно деревце сакуры — тонкое, хрупкое и безвольно склоняющееся в ту сторону, в которую гнёт его ветер. Свою силу он получил не потому, что искал её, а  всего лишь потому, что тянулся за братом, словно растение — за лучом солнца. Справедливо было, что и отобрал эту силу Мадара — он всего лишь взял то, что принадлежало ему с самого начала.  

— Значит, ты будешь вести с Сенджу войну до последнего?

— Получается, так.

Мадара не хочет думать о том, что произойдёт дальше. Он ждал этой весны с того самого момента, как впервые увидел главу клана Сенджу в битве и содрогнулся от его пронзительного взгляда. Он не хочет становиться союзником Хаширамы, не хочет делить его с кем-то другим, пусть даже этот кто-то и будет их общим противником. Нет, вся ярость Сенджу, вся сила Сенджу, всё внимание Сенджу должны быть предназначены только ему. Он бы хотел быть его вечным соперником — Мадара для Хаширамы, Хаширама для Мадары, лучшие враги навсегда, связанные поиском силы и бесконечными попытками превзойти друг друга.

Мадара заплатил за это высокую цену — он ведь по-своему любил брата, был привязан к нему — но не будь этой жертвы, подарившей главе клана Учиха всесильный шаринган, никогда бы он не получил того, о чём мечтал так долго.

Сенджу Хаширама, идеальный противник.

Идзуна отстраняется от брата, отворачивается и поправляет волосы, выбившиеся из хвоста. Рука его, нащупав узел повязки, прикрывающей пустые глазницы, на миг замирает, а потом  бессильно падает. Подавив вздох, он снова поворачивается к Мадаре и пытается улыбнуться.

— А какой он, этот Сенджу Хаширама? — в голосе Идзуны сквозит детское, наивное любопытство, которое всегда было ему присуще, и лишь в последние месяцы уступило место горькому безразличию.

Мадара непонятно отчего чувствует тревогу.

— Хаширама… — он пожимает плечами и старается говорить равнодушно. — Его не волнует ничего, кроме власти. Ему интересны лишь те, кто сильнее его.

На самом деле это и восхищает Мадару в главе клана Сенджу, однако сейчас он старается вложить в свои слова как можно больше презрения. Брату всё равно не понять ни того, что он увидел в Хашираме, ни того, какие отношения их связывают. Идзуна умён, но некоторые вещи ему просто не доступны в силу ограниченности сознания.

Мадаре тяжело смотреть на его лицо, кажущееся чужим из-за повязки, на скорбно опущенные уголки губ, на тонкие озябшие пальцы, которым больше никогда не сомкнуться вокруг рукояти катаны. Он испытывает к Идзуне презрение — жалость и благодарность тоже, но презрение всё-таки больше. Это ведь был его собственный выбор; никто не приказывал ему отдавать глаза и предпочитать силе иллюзорную радость самопожертвования.

Однако он предпочёл, и теперь их с братом разделяет не только то, что один из них может видеть, а второй — нет, но и что-то, гораздо большее. Мадара стремится быстрее уйти от Идзуны, уйти к Хашираме, который понимает, и закончить этот дурно начавшийся день очередным сражением не на жизнь, а на смерть. Он бросает последний взгляд на маленький дворик, засыпанный лепестками сакуры, на брата, прислонившегося к стене дома, и отворачивается, чтобы забыть о них ещё месяца на три.

Он ищет Хашираму и находит Хашираму.

Мадара жаждет сражения, однако Сенджу, к его удивлению, без доспехов и не вооружен. Он сидит на земле, обхватив руками колени, и провожает взглядом опадающие лепестки сакуры.

— Что же, Сенджу, — начинает Учиха, усмехнувшись, — ты разве не получил моего отказа на твоё предложение? Мы всё ещё враги, и тебе не стоит разгуливать по моей территории без оружия и охраны.

Взгляд Хаширамы кажется пустым, словно у куклы или у мертвеца, и Мадара внутренне холодеет. Однако Сенджу  встряхивает волосами, и на лице у него появляется привычная вежливо-ироничная улыбка.

— Отчего ты так сопротивляешься, Учиха? Этот союз был бы выгоден для нас обоих.

— Да брось, — резко отвечает Мадара, теряя самообладание. Он устал, он в самом деле устал от притворства. —  Давай будем честны сами с собой: этот союз не нужен ни мне, ни тебе. Вся эта игра — для других, но мы-то с тобой знаем, что…

— В самом деле? — перебивает его Хаширама, приподняв брови. — Ты полагаешь, что можешь говорить от моего имени? Что знаешь меня?

Мадара вздрагивает.

Конечно же, он его знает. Он знает эти глаза, жадно вглядывающиеся в его лицо, глаза, соблазнённые алым блеском Вечного Мангекьо Шарингана и той невероятной силой, которой он обладает.

— Да, — выдавливает Учиха, стиснув кулаки. — И ты знаешь меня — знаешь лучше, чем мой собственный брат! К чему это отрицать?

— Брат? — Хаширама вскидывает голову, и на его обычно бесстрастном лице проступает такое волнение, что Мадара поражённо застывает на месте. — У тебя есть брат, Мадара? Как его имя?

— Идзуна, — отвечает Учиха предательски дрогнувшим голосом. — Вот только он… уже умер.

Он не понимает,  какое дело Сенджу до его брата, однако  странное тревожное предчувствие заставляет его сказать эту ложь.

— Вот как, — произносит Хаширама негромко, и глаза его, вспыхнувшие на пару мгновений, снова становятся пустыми.

Ветер кружит в воздухе опадающие лепестки.

 

***

Этой весной сакура не отцветает особенно долго.

Сенджу Хаширама не привык любоваться природой, однако сейчас и он порой задерживает взгляд на нежно-розовом кружеве лепестков, укутавшем тонкие ветви.

Красота. Хрупкость. Надежда.

Он смеётся над собой и над тем, что становится с возрастом всё более и более сентиментальным, однако не может забыть. И пусть очертания лица, которое хранит память, постепенно стираются,  руки помнят мягкость волос и изгибы стройного тела. Именно поэтому, впервые схватившись в поединке с Мадарой, Хаширама сразу же понял, что это не он, несмотря на то, что глаза были те же самые.

Потом ему сказали, что все Учихи похожи друг на друга, как братья и сёстры, и он перестал об этом думать. Однако заставить себя не смотреть, не вглядываться жадно в это лицо, не ловить своё отражение в матово-чёрных или же полыхающих алым глазах он не мог. Иногда Мадара смотрел в ответ как-то странно и как будто хотел что-то сказать, однако Сенджу не обращал на это внимания.

— Чего ты так возишься с этим Учихой? — сердито спрашивал его младший брат. — Ты уделяешь ему столько времени, что он вообразил себя незнамо кем и, кажется, всерьёз считает, что может тебе противостоять.

 Хаширама в ответ лишь улыбался.

Ему и самому частенько надоедали самомнение, гордость и откровенная неблагодарность главы клана Учиха, однако потом он смотрел ему в глаза, и думал о том, что сдержит обещание, данное самому себе. Если бы только Мадара не отталкивал так упорно руку, протянутую ему для помощи…

— Или ты всё ещё надеешься отыскать среди Учиха того мальчика? —  продолжал допытываться Тобирама.

Тот мальчик должен был  теперь быть совсем взрослым. Однако Хаширама помнил его таким, каким увидел впервые — худеньким шестнадцатилетним подростком со встрёпанными волосами чуть выше плеч. Он помнил, как тряс его за плечи и требовал немедленно дать ответ, задыхаясь от ярости и душившего изнутри горя.

— Ты видел? Видел, кто сделал это с той женщиной?!

Мальчишка помотал головой.

— Я не знаю… Они убивали всех на своём пути — всех, кто попался им в этом городе. Моих родителей тоже убили, — прошептал он, догадавшись, что Хаширама говорил о  своей матери. А потом внезапно добавил, окинув его удивительно ясным взглядом больших чёрных глаз: —  Если ты хочешь мстить, не ищи отдельных людей. Мсти целому клану. Союзу кланов. Тому, кто придумал войны.

Горько улыбнувшись, он потерял сознание прямо у Сенджу на руках, и Хаширама долго сидел в оцепенении, не понимая, что так поразило его в этих словах.

Он должен был оставить мальчишку умирать среди остальных трупов, но вместо этого взял его с собой, потеряв последний шанс найти убийцу своих родителей и удовлетворить ненависть, сжигавшую душу.

Ночью Хаширама проснулся, почувствовав чью-то руку у себя на груди, и обнаружил, что мальчишка, не открывая глаз, перебрался спать поближе к нему, верно, приняв его за кого-то другого. От него пахло дымом и кровью, а красивое лицо было перепачкано, однако Сенджу почувствовал такое желание, какого никогда не испытывал ни до, ни после того дня. Не зная, что с этим делать, он прижал к себе худенькое тело, уткнувшись лицом в шею мальчишки,  а когда поднял голову, обнаружил, что тот смотрит на него сквозь опущенные ресницы.

— Давай на улице… я хочу видеть небо, — произнёс он едва слышно, и у Сенджу часто забилось сердце.

Они выбрались из палатки, и мальчишка доверчиво раскинулся на расстеленном на траве плаще, раздеваясь сам и помогая раздеться Хашираме. Сенджу замер, почувствовав, как тёплые руки и ноги обвились вокруг его тела, и прошептал в приоткрытые губы:

— Как тебя зовут?

Чёрные глаза распахнулись сильнее, и мальчик повернул голову, вглядываясь в темнеющий вокруг поляны лес.

— Каэдэ, — произнёс он, наконец, и улыбнулся.

— Каэдэ… — повторил Хаширама и приподнялся на локтях, вглядываясь в его бледное лицо, слегка порозовевшее от волнения. А потом подхватил ноги мальчишки под коленями, развёл их в стороны и посмотрел вопросительно. — Да?

Ответом ему было частое жаркое дыхание и податливое движение навстречу.

То, что происходило дальше, не было похоже ни на насилие, ни на случайную ночь, проведённую вместе. Это было совершеннейшее безумие, но в то же время оно казалось настолько естественным, словно по-другому и быть не могло.

И даже боль, которую испытали они оба, была такой же правильной и необходимой, как всхлипы Каэдэ, прорывающиеся сквозь плотно сжатые зубы, как жар поцелуев, торопливых и жадных, как глухие и частые стоны Хаширамы.

Он взял мальчишку там же, на ковре из кленовых листьев, ещё и ещё раз. А потом долго лежал на его груди, измождённый и обессиленный, и вслушивался в тишину леса, не пытаясь ни о чём думать. Каэдэ то засыпал, то просыпался, и это было заметно по его периодически выравнивающемуся дыханию, однако Сенджу не удавалось сомкнуть глаз.

— Я не могу уснуть, — наконец, произнёс он слегка растерянно. Такое было с ним впервые.

Узкая ладонь Каэдэ скользнула по его волосам, несмело лаская затылок.

— Давай я тебе помогу? — предложил он, чуть улыбаясь. — Посмотри мне в глаза.

Хаширама ещё успел заметить алые сполохи в чёрной радужке и странный узор, которым закрутился зрачок — а потом провалился в сон, долгий и лишённый каких-либо сновидений.

— Как ты это сделал? — удивлённо спросил он у Каэдэ на следующий день.

Тот тихо засмеялся и сказал, не без затаённой гордости:

— Я много чего умею.

Он показал Хашираме несколько техник своего шарингана — так назывался кёккай генкай их клана, подаривший его глазам такие невероятные возможности.

— С такой силой… и ты не хочешь отомстить тем, кто убил твоих родителей? —  спросил Сенджу с горечью.

Каэдэ вздрогнул и отвернулся.

— Что толку... — наконец, сказал он глухим голосом. — Я всё равно не смогу изменить мир. К тому же, я лучше буду думать о тех, кто остался в живых.

— А у тебя кто-то остался в живых?

Вместо ответа Хаширама получил поцелуй.

Однако чем ближе они подходили к деревне Сенджу, возвращаясь из города, в котором оба оказались вместе с семьями по случайности, тем беспокойнее становился Каэдэ. Он отвечал на ласки так же страстно, как и в первую ночь, но всё чаще оглядывался, всматриваясь с тоской в территории, оставленные позади.

— Ты не хочешь остаться жить со мной? — спросил Хаширама, когда ответ на этот вопрос стал ему окончательно ясен.

Каэдэ поднял на него взгляд, и в его чёрных глазах было столько муки, сомнения и затаённой нежности, сколько не смогли бы выразить никакие слова любви.

— Хочу, — ответил он дрогнувшим голосом. — Но…

Сенджу не стал больше ничего говорить. Он просто прижал его к себе, зарывшись носом в спутанные короткие волосы, и подумал, что с этого дня его жизнь меняется раз и навсегда.

— Спасибо, — прошептал Каэдэ, даже не пытаясь скрыть слёзы, потёкшие по его щекам. — Только пообещай мне одну вещь. Никогда не пытайся меня искать. Хорошо?

И Хаширама пообещал ему, потому что это было единственное, что он мог для него сделать.

— Спасибо, — снова сказал Каэдэ и обнял его за шею, неуклюже целуя в губы. А потом глаза его вспыхнули алым, и Хаширама понял, что сейчас будет. — Знаешь, я… я очень…

Сенджу не услышал окончания его слов. Или не вспомнил, очнувшись после длительного забытья. Или же не пытался вспомнить, и без того прекрасно зная, о чём тогда недоговорил темноволосый мальчишка.

Хаширама лишь однажды нарушил данное ему обещание — в тот день, когда снова увидел алые глаза со странным зрачком, и узнал, что шаринган — это додзюцу клана Учиха. Тогда он спросил у одного из своих противников, есть ли среди них мальчик по имени Каэдэ, и, получив отрицательный ответ, долго смотрел на кленовые листья, срываемые ветром с деревьев. Хаширама не был особенно удивлён: Каэдэ мог давно погибнуть или быть занесённым судьбой в другие края, однако его принадлежность к клану Учиха не оставляла сомнений, и с тех пор Хаширама обратил на их лидера пристальное внимание.

— Я хочу покончить с войнами, — сказал он однажды брату, который в очередной раз доказывал, что им следует размазать Мадару по стенке. — И сделать для Учих всё, что смогу, пусть даже это и глупо. Я думаю… клан был для него важен.

Однако Мадара не согласился на предложенный союз.

И Хаширама иногда чувствует себя очень уставшим. Он смотрит в яростно сверкающие глаза Учихи  — глаза, которые помнит совсем другими, ласковыми — и сердце ему точит малодушная, эгоистичная мысль о том,  что он отдал бы всё, включая свои достижения на дипломатическом поприще, чтобы снова увидеть мальчика, который когда-то заставил его задуматься о войне и её бессмысленности.

 

***

— Оставь моего брата в покое!

— Сдаётся мне, ты просто ревнуешь. Что, тебе не хватает его внимания, Тобирама-чан?

— Думаешь, его внимания хватает тебе, поскольку ты весь из себя такая уникальная личность? Жаль тебя разочаровать, но дело вовсе не в этом!

— А в чём же?

— Ты просто как две капли воды похож на человека, которого Хаширама до сих пор любит. Вот и всё!

Мадара бледнеет и поднимает голову.

Тобирама, которого он в очередной раз умудрился довести до белого каления, через несколько секунд понимает, какую глупость совершил, и пытается сделать вид, что не говорил этих слов и вообще имел в виду нечто другое. А Мадара притворяется, что в это поверил.

Однако в голове у него всё неожиданно встаёт на свои места — совсем не те места, которых он ожидал.

«У тебя есть брат, Мадара? Как его имя?»

«Его имя, Хаширама, — слепой Идзуна, который отдал свои глаза ради того, чтобы ты, мой любимый враг и мой идеальный соперник, обратил внимание на мою силу». 

Прикрыв веки и пытаясь подавить дрожь в теле, Мадара изо всех сил стискивает в пальцах  веточку сакуры, обдирая с цветков те лепестки, которые ещё не успел унести ветер.

 

***

Солнце заливает маленький дворик, и в его лучах улыбка Идзуны, обрадованного и удивлённого неожиданным появлением брата, кажется особенно ласковой.

— Я думал, ты ещё нескоро придёшь, — говорит он, не скрывая, как ему приятен этот сюрприз.

Мадара подходит к нему, берёт его руки и прижимает их к своим губам. Удивление на лице Идзуны сменяется растерянностью, и, верно, он сразу чувствует злобу и боль, раздирающие душу брата, — ещё до того, как тот произносит хоть слово.

— Что-то случилось? — спрашивает он тихо.

— Случилось, — отвечает Мадара с трудом. — Сенджу снова напали на нас. Они хотят нас уничтожить, и я боюсь,  им это удастся.

Он напряжённо вглядывается в лицо брата, однако тот кажется испуганным и опечаленным — и ничего больше. Если бы Сенджу Хаширама действительно был его любовником, Идзуна бы реагировал по-другому — он же толком не умеет скрывать своих чувств.

Так, может,  это всё ложь? Или глупые домыслы?

Несколько секунд Мадара ощущает такое счастье и облегчение, что почти готов схватить брата на руки и закружить его по двору — однако потом в голову ему приходит другая мысль, простая и неопровержимая.

Идзуна просто не спросил у своего любовника имени.

Вот в чём дело.

— Брат, — произносит Мадара, задыхаясь. — Мне нужна твоя помощь. Я знаю, что не имею права об этом просить, но… Ты же всегда был вторым сильнейшим воином после меня, и дело не только в шарингане. Завтра нам предстоит сражение, нам всем — не на жизнь, а на смерть. Я хочу, чтобы ты был там вместе со мной.

Ему не нужно слышать ответ. Мадара прекрасно знает, что Идзуна согласен, что он будет счастлив умереть вместе с ним, умереть вместе со всеми, умереть ради всех.

К тому же, разве смерть не предпочтительнее того унылого, одинокого и бесполезного существования, какое он влачит сейчас?

Подумав об этом, Учиха чуть-чуть успокаивается, прижимает себе брата, перебирая его волосы, и вспоминает разговор с Хаширамой.

— Я согласен, Сенджу. Согласен на этот союз… но только с одним условием, — сказал он ему три часа назад. — Последнее сражение между кланами — выиграй его, и я подпишу мирный договор.

Лицо Хаширамы исказилось таким презрением, что Мадара понял: все эти слова про то, что Сенджу ненавидит войны и хочет мира для всех, слова, которые он всегда считал нелепостью или же слухами,  распространяемыми с определённой целью, — правда.

— Зачем? Зачем тебе эти бессмысленные жертвы среди людей, если ты согласен на мир?

— Или так, или война до конца жизни — твоей или моей, — выдавил Учиха сквозь зубы.

…Хаширама выиграет завтрашнее сражение, как же ещё. Однако эта победа достанется ему дорогой ценой — уж Мадара-то сумеет устроить так, чтобы младший брат погиб именно от его руки.

А потом он подпишет проклятый мир.

Теперь это не имеет значения.

Холодный ветер треплет волосы Идзуны и безжалостно срывает с деревьев немногие оставшиеся лепестки сакуры; Мадара смотрит на них и думает, что это была последняя весна в его жизни. Даже если ему предстоит прожить ещё сотню лет.

 


КОНЕЦ



-На главную страницу- -В "Яойные фанфики"-