Сияние

Автор: X-parrot (xparrot@xmagicalx.net)
Сайт автора: http://www.xmagicalx.net/
Переводчик: Эсси Эргана (fanfic @ essyergana.ru)
Бета: Моэри (xidaka @mail.ru)
Фандом: Gravitation
Рейтинг: PG
Пейринг:Рюичи/Тацуха, упоминание Юки/Шуичи
Жанр: romance
Summary: сиквел к фанфику "Все, что пожелаешь". Рюичи сочиняет песню. О ком она будет?
Disclaimer: ни на что не претендую
Размещение: с разрешения переводчика
Оригинал: где-то на фф.нете
Разрешение на перевод и публикацию получено



    Люди слушают, когда я пою. Конечно, когда я разговариваю, они тоже слышат мой голос - но тогда они воспринимают только то, что хотят. А когда я пою, они слышат именно меня самого. Так и должно быть. Потому что я хочу, чтобы они слышали мои песни.

    Я вечно не в ладах со временем, и обычно не знаю, который час, или даже год. Но сегодня выходной. Суббота. Тацуха придет в гости - как всегда, если я не занят в студии, а у него нет лекций. Сегодня мне совершенно нечем заняться, равно как и ему, поэтому он появляется у меня дома, когда я завтракаю.

    На самом деле, я немного вру, когда говорю, что мне нечего делать.  Вчера Тома сказал, что я должен написать песню. Нам нужна еще одна для нового альбома. «Конечно, я могу и сам написать ее, Рюичи, - сказал он. - Но если у тебя есть какие-то идеи…» Это означает, что он уже и так написал целых четыре песни и считает, что теперь моя очередь. Конечно, прямо он этого никогда не скажет. Ну, разве что после того, как напишет пять песен. Как бы то ни было, на этот раз все равно придется сочинять мне.

    Вот только у меня пока нет никакой песни, и, когда Тацуха стучит в дверь, я приглашаю его войти и позавтракать вместе.

    - Я нашел кое-что, - говорит он, хрустя тостом с джемом. - И хочу, чтобы ты на это посмотрел.

    Мы катаемся на его мотоцикле. Так забавно, когда брызги грязи летят в лицо! Тацуха вообще любит быструю езду. А обнимаю его за талию, утыкаюсь подбородком в воротник куртки и крепко держусь… Ветер хлещет по щекам, унося нас куда-то вдаль по улицам Токио.

    Через час мы уже в пригороде, и Тацуха паркует мотоцикл напротив деревянного здания необычной конструкции: наполовину дворца, наполовину пагоды. Там есть какой-то знак, но как только я снимаю шлем, Тацуха берет в руки мое лицо:

- Не подглядывай,  - приказывает он. - Закрой глаза.

Я подчиняюсь, и чувствую, как он убирает руки, и перед моими закрытыми веками черный цвет сменяется красным.

- Не подглядывай! - говорит Тацуха. - Кумагоро мне расскажет, если ты будешь жульничать.

Я киваю и слышу, как он тихо смеется.

Мне нравится смех - внезапный, громкий, любой. Не нервное хихиканье, а настоящее чувство. Когда смех настоящий - это поистине светлый звук. Это не свет солнца, или фитиля, вспыхивающий и эфемерный. Он никогда не бывает одинаковым и всегда прекрасен. Я хотел бы сочинить песню, полную смеха, и каждый раз я бы пел ее по-новому. Такую песню нельзя записать на пленку - она звучит по-настоящему только в самый первый раз, когда ты ее слышишь. Конечно же, это песня не для альбома. Тома бы не одобрил.

Я иду на смех Тацухи, раздающийся внутри здания, а потом стою с закрытыми глазами, пока он покупает два билета. Я сам дал ему деньги, когда он сказал, что мы пойдем куда-то, где они могут нам понадобиться. За всё плачу только я - и это честно, потому что деньги есть только у меня. Но Тацуха знает, что с ними делать. А я не люблю деньги. Они холодные и скучные. И от них тянет нуждой, потребностями, обладанием.

Тацуха держит меня за руку. Когда он прикасался к моему лицу, его пальцы были холодные, но сейчас они теплые. Он осторожно направляет меня, все еще не позволяя открыть глаза. Я слышу, как открывается, а потом закрывается за нами  дверь, потом еще одна. Здесь теплее, воздух влажный и полон каких-то ароматов, до меня доносится смесь звуков - от крика до детского хохота.

- Хорошо, теперь можешь смотреть, - говорит Тацуха, и я подчиняюсь.

Яркие, густые краски повсюду. В зелени листвы растворены миллионы разных цветов. Повсюду - в воздухе, траве, на гравийной дорожке - бабочки. Разноцветные и белые, блестящие и переливающиеся, простые и необыкновенные. Их крылышки находятся в постоянном движении, когда они парят в воздухе, огоньками горят на цветках, покачиваясь, словно водоросли в море.

Одна бабочка подлетает и устраивается у меня на груди, напрасно надеясь найти нектар на ярких красках моей футболки. Ее крылышки сверкают белым золотом.

- Красивая, - шепчу я, боясь спугнуть ее. - Какая же красивая!

Тацуха улыбается.

- Я так понимаю, что ты доволен?

Бабочка по-прежнему сидит на мне, и вскоре к ней присоединяется еще одна, плавно опускаясь на розовую голову Кумагоро, торчащую у меня из кармана. Наверно, бабочка по ошибке принимает его ухо за лепесток цветка.

Мы бродим по дорожкам, а бабочки беззаботно летают вокруг. Здесь много других людей, и почти все рассматривают бабочек, некоторые читают что-то на табличках, расставленных вдоль тропинок. Надписи переведены на английский,  так что я мог бы тоже прочитать, но зачем? Бабочкам все равно, как именно называют их люди. И мне тоже.

Тацуха останавливается у одной таблички и показывает на картинку прямо под текстом.

- Я такую не видел, - говорит он. Нарисованная там бабочка ярко голубого цвета, на крылышках - черные и белые прожилки, а кончики крыльев - словно слегка загнуты.

- Давай поищем! - предлагаю я, и мы идем вдоль дорожки, осторожно заглядывая под листья.

Не мы находим бабочку. Нет, это она находит нас, вылетая из своего укрытия и садясь прямо мне на нос. И я вижу только что-то голубое,  слегка дрожащее, плавно помахивающее крылышками.

- Ты ей понравился, - смеется Тацуха.

Возможно, бабочка сейчас тоже смеется надо мной. Действительно ли я человек? А может, я просто фантазия этой бабочки? Хотел бы я услышать ее голос. Узнать, о чем она поет. Очень-очень тихо я что-то жужжу ей, и наверно, она слушает, потому что не улетает, щекоча мне нос крохотными лапками и превращая мой мир в сплошную вздрагивающую синеву.

Интересно, можно ли описать этот момент словами? Я хотел бы превратить его в песню. И поделиться ей с другими - потому что не все знают, что это за необыкновенное ощущение, когда бабочка сидит у тебя на носу.

- Она такого же цвета, как твои глаза, - говорит Тацуха, и внезапно я ощущаю потребность обернуться, чтобы увидеть, осталась ли еще на его лице улыбка, уже исчезнувшая из голоса.

Но когда бабочка улетает, взмахнув крылышками на прощание, его улыбка настоящая. Как всегда. И его смех тоже искренний. Впрочем, нет. Я много раз наблюдал за ним, когда он в обществе других людей на студии или там, куда мы ходим. Он не слишком серьезен и много улыбается, но смеется редко, и не всегда искренне.

«Какой зрелый молодой человек! - говорят люди. - За последние полгода он так повзрослел!» Конечно, на самом деле он еще очень молод, но ведет себя, как  взрослый. Тацуха хорошо учится в Токийской академии, куда перевелся, - неплохая школа, на мой взгляд. В студии его вечно все дразнят, потому что он якобы стал чересчур образованным для музыкальной индустрии, но Тацуха отвечает, что не собирается на них работать, так как у него нет абсолютно никакого таланта к музыке.

Впрочем, если бы они стали слушать, то обнаружили бы, что он уже поет… хотя, возможно, они все равно не услышат. Может, он не поет для них так же, как никогда для них не смеется.

Мы еще немного гуляем, смотря на цветы и бабочек, а потом уходим. Осенний воздух холоден и сух, и после оранжереи пахнет неприятно.

- Куда ты хочешь пойти теперь? - спрашивает Тацуха. - У нас на сегодня нет никаких планов.

- Кумагоро хочет мороженое! - восклицаю я, и Тацуха ведет нас к лотку и покупает по рожку мне и себе и эскимо на палочке для Кумагоро. Я собираюсь сам съесть его, так как Кумагоро не может. Но, доедая собственное мороженое, я вижу, как девочка роняет свое эскимо в грязь, когда ее брат случайно налетает на нее, играя в пятнашки.

- Подержи-ка, - я передаю Тацухе свой рожок и подхожу к девочке. - Хочешь это эскимо? Кумагоро не хочет. Он уже наелся.

Она смотрит на меня, тогда я показываю пальцем на своего кролика, а потом на игрушечного медвежонка, зажатого у нее подмышкой:

-  Это Кумагоро. А это у тебя Усаги?

- Нет, - она смеется оттого, что заяц назван медведем, а медведь - зайцем. - Это Рио-сан.

- А Рио-сану нравится эскимо? Я могу отдать ему, если ты не хочешь.

- Мне эскимо нравится больше, чем ему, - отвечает она, забирая у меня мороженое. Она откусывает его по кусочкам с палочки прежде, чем оно успевает растаять, а потом мы бежим за ее братьями. Я бегаю быстрее с тех пор, как вырос, так что мне удается поймать одного из них и удержать, пока она догоняет и салит его, а потом они все смеются, и сияют так ярко. Мне не нужно превращать их в песню, потому что они и так прекрасно поют. Я надеюсь, что они не утратят своего ослепительного сияния. И что девочка сохранит Рио-сана. Сейчас она так крепко обнимает его, но, забытый на полке, он станет пыльным и одиноким…

Когда я возвращаюсь, Тацуха сидит за столиком для пикника, задрав ноги на скамейку. У него остался всего один, наполовину съеденный рожок.

- А где мое мороженое?

- Прости, мне пришлось его съесть. Оно таяло и капало на меня.

- Тогда поделись со мной своим! - требую я. С усмешкой Тацуха протягивает мне рожок, и я слизываю клубничное мороженое и надкусываю медово-коричневый рожок. Мы вместе съедаем его в минуту.

В тот момент, когда мы уже облизываем пальцы, к нам подходит молодая пара.

- Вы только что играли с нашими детьми, - говорит мужчина. Женщина улыбается. - Спасибо вам за передышку!

Тацуха пихает меня в бок, и я отвечаю:

- Не за что. - Как будто я сделал им какое-то одолжение, а не просто позабавился.

Они кивают, и вдруг женщина замечает:

- А знаете, вы мне кого-то напоминаете….

- Может, вы видели нас в инсектариуме? - предполагает Тацуха, но лично я не помню, чтобы видел там их детей.

- А разве вы не слышали о Nittle Grasper? - с любопытством спрашиваю я.

Мужчина выглядит удивленным, а глаза женщины расширяются.

- Масака… Сакума Рюичи-сан?

Я киваю, она кланяется и протягивает блокнот и ручку, которой я царапаю свое имя на открытой странице - на английском, но ведь никто не против. А когда я поднимаю взгляд, рядом уже толпа народу, и мне приходится раздавать автографы, пока Тацуха сидит, закрыв лицо руками, и тихо постанывает.

- Извините, - говорю я. - Мой друг устал, так что мы пойдем домой, - и они улыбаются и отходят в сторону, пропуская нас с Тацухой.

- Хорошо хоть журналисты не успели примчаться, - бормочет Тацуха, когда мы выезжаем со стоянки на мотоцикле. Потом он встряхивает головой, и усмешка снова возвращается на его лицо. - Хотя не знаю, что за сенсационный заголовок они бы придумали… «Известный певец ест мороженое»?

- Возможно, они бы написали о том, какое вкусное клубничное мороженое, - предполагаю я. Клубника действительно была отличной, даже лучше, чем шоколад, хотя он мне тоже понравился.

Тацуха смеется, и его смех так похож на детский, настоящий смех. Я не понимаю, почему он смеется для меня… только для меня… почему он так ярко сияет для меня одного…

Я не понимал этого и когда познакомился с ним - тогда он сиял так ярко, и его песня была такой потрясающей, что ее звучание заглушало меня самого. Я пропустил ее сквозь себя, я позволил ей превозмочь мою собственную музыку. Потерял себя. Потому что он так мечтал, чтобы я спел его мелодию, а я знаю, что это такое - когда песня рвется изнутри.

Вот только на самом деле это совсем не то, чего ты хочешь, Тацуха…

К моменту возвращения в Токио мы уже оба успеваем проголодаться, а потому идем в ресторан, один из тех, в которых нас знают, но автографов не просят. Я успеваю съесть гамбургер и доедаю картошку фри, когда к нашему столику подходит дама. Она очень худая и на своих огромных каблуках кажется намного выше меня.

- Сакума-сан, - обращается она. - Наверно, вы меня не помните, мы познакомились в прошлом году, на открытии концертного зала Кокио.

Она изящным движением снимает солнечные очки и отбрасывает волосы назад. Они выкрашены почти в такой же рыжий цвет, как и ее губы.

Думаю, я был на этом открытии, но совершенно не помню, с кем там познакомился. Однако прежде, чем я успеваю что-либо сказать, Тацуха вскакивает с места, кланяется, улыбается и говорит:

- О, Кудо-сан! Вы были великолепны в «Амбере».

Раз речь идет о фильме, стало быть, она актриса. Похоже, что и сейчас она продолжает играть роль. Ее улыбка, адресованная Тацухе, явно деланная.

- Спасибо. А вы…?

- Это Тацуха-кун. Он мой двоюродный брат, - отвечаю я. Это лучший вариант ответа, чтобы не вызывать дополнительных вопросов. К тому же, мои слова отчасти являются правдой, ведь он же почти сводный брат Томы, да и Шуичи тоже в некотором роде, а у меня нет родных братьев.

Услышав это, она выглядит чуть менее несчастной и вежливо кланяется, сложив руки за спиной.

- Так вы гуляли со своим двоюродным братом?

- Он показывал мне бабочек, - отвечаю я, и Тацуха объясняет, где мы были. Женщина совсем не похожа на человека, который любит бабочек, но все же она хихикает, когда я говорю о голубых крылышках, порхавших у меня на носу. Ее смех звонкий, девичий, но отнюдь не детский.

Чем  больше Тацуха говорит, тем более внимательно она на него смотрит. Поначалу она просто вежлива, но потом ее улыбка становится все менее наигранной, а взгляд скользит по глазам и губам Тацухи. Думаю, если он сейчас попросит ее номер телефона, она  не откажет. Попросит или нет?

Мне интересно, замечает ли она, что его улыбка - открытая, легкая и дружеская - все же не идет из глубины сердца... Возможно, не замечает, потому что сама играет роль. Впрочем, у Тацухи получается лучше.

Жалко, что я оставил Кумагоро в гардеробе. Было бы гораздо веселее сейчас поиграть с ним. Ну, хорошо хоть Тацуха развлекается. Ему удаются такие игры. Мне же больше нравятся шашки или твистер. Я беру вилку и подношу ее к стакану с водой. Все зубцы едва заметно отличаются друг от друга по длине. Металл, коснувшийся стекла, издает тихий звенящий аккорд, и я пытаюсь думать о песне, которую должен написать. Это сложно, когда они говорят: вокруг меня слишком много слов.

Когда Тацуха прищуривается, он очень похож на своего брата. Не такого, каким тот бывает с Шуичи, а на такого, какой он на фотографиях или экране телевизора. Я помню песню, которую Юки сочинил для нас. Он не пел ее, а просто написал слова на бумаге, и они сами за него все сказали. Он все сделал правильно. Значит, именно это означает быть Юки? Подчинять слова своей воле?

- Извините, Сакума-сан, я должна идти, - наконец говорит актриса. Она кланяется мне, и ее белоснежные зубы сверкают. Она такая же активная, как Норико, но думаю, эта ее черта тоже ненастоящая. Она дает мне визитку со своим именем с одной стороны и цифрами - с обратной, и говорит:

- Это мой номер в отеле на ближайшую неделю. Я бы хотела еще послушать о бабочках.

Потом она надевает свои очки и уходит. Ее каблуки такие высокие, что она даже слегка шатается на них. Если только это не специально.

- Хех, - говорит с усмешкой Тацуха. - Интересно, она хотя бы знает, что ты певец? Или просто знает, что ты знаменитость?

Я протягиваю ему ее визитку.

- Хочешь взять?

Он сомневается.

- Ну, дама хорошенькая… но она дала это тебе.

- Знаю. Наверно, в ее номере есть бабочка, которую она мечтает мне показать. - Тацуха фыркает, и я серьезно смотрю на него. - Но даже если она такая любительница насекомых, вряд ли ей понравятся тараканы в моей голове.

Он опускает голову, и я только успеваю заметить, как вздрагивают уголки его рта, когда он пытается сдержаться и не захохотать в голос. В ресторане стоит тишина, и все бы точно на нас уставились.

- Ты придурок, - говорит он со смехом в голосе. Настоящим смехом, и такая же настоящая сейчас и его улыбка, даже если он и пытается ее скрывать.

- Да. - Мне на это наплевать, потому что я знаю, что это правда, хотя мне редко говорят такое в лицо. - Но ты и сам придурок, - говорю я ему, потому что это тоже правда.

Так как мы сегодня уже поели мороженое, Тацуха не хочет десерт, поэтому мы заканчиваем ужин, оставляем деньги на столике, забираем в гардеробе куртки и Кумагоро и едем на мотоцикле. Солнце почти село, и к тому времени, когда мы приезжаем ко мне домой, небо становится совсем темным. На улице холодно, но Тацуха не заходит внутрь, останавливаясь на пороге и заявляя, что ему уже пора.

Его волосы такие же черные, как и небо, и в свете ночных фонарей кажется, будто между прядей сверкают маленькие звезды. Я должен прикоснуться к ним, провести кончиками пальцем по этим красивым завиткам. Я еще помню, какие они мягкие на ощупь.

Понимал ли он когда-нибудь? Он так отчаянно хотел моих песен, но на самом деле я просто пел ему в ответ ту самую музыку, которую рождало его собственное сердце. Потому что он очень ярко сиял. Я не слушал мелодию; музыка была столь громкой, столь могущественной, что мне не нужно было напрягаться и слушать ее: она сама окутывала меня…

Он думает, что я пою вместе с ним, но однажды он все равно поймет, что всегда слышал лишь эхо своей собственной песни. А это совсем не то, чего он хотел.

И все же он приходит ко мне, когда у него есть свободное время, и слушает, как я пою, и смеется со мной, как ни с кем другим.

Тацуха-сан, Тацуха-кун, почему именно я? Почему, когда ты можешь заставить улыбаться любого, ты сияешь только для меня? Я лишь отражу твое сияние. Как совершенное зеркало. Бездонное. Что в него войдет, то и выйдет. Я ничего не удерживаю внутри - вот как я пою. Я не могу приберечь что-то для себя. Все, что у меня есть, -  для музыки, и мои песни звучат для всех людей в этом мире. Так почему же ты, Тацуха, сохранил свою песню для меня одного?

Я желаю ему спокойной ночи и захожу в дом. Рев мотора отъезжающего мотоцикла становится все тише. Я не знаю, куда он едет. Возможно, к себе домой, или к брату. Или еще куда-нибудь. Белая визитка лежит в кармане его куртки.

Почему мне кажется, что я возненавижу ту актрису, если его улыбка, адресованная ей, станет настоящей?

Я поднимаюсь в свою квартиру и кладу Кумагоро на кровать рядом с другими кроликами. Все это подарки моих друзей и фанатов. Я включаю радио, чтобы чем-то заполнить тишину и пустоту комнат. Звучит песня Bad Luck.

Мне нравится слушать, как поет Шуичи. Я всегда слушал его - ну, за исключением того момента в прошлом, когда популярность Bad Luck начала резко возрастать, и люди стали говорить, что их песни заметно улучшились, словно никто не замечал: что-то внутри группы - внутри Шуичи - сломалось. А ведь именно этот отколовшийся кусочек и был тем самым, что все они мечтали услышать.

А потом Шуичи снова обрел его, и вот теперь Bad Luck действительно лучше, чем когда-либо, и мне нравится слушать их. Но есть кое-что, чего я не понимаю. Когда Шуичи поет, его сердце не с ним. Иногда оно где-то в толпе зрителей, в поисках пары любимых желтых глаз - но никогда его сердца не бывает на сцене.

Но тогда как же получается, что ярче всего в его голосе сияет именно сердце? Шуичи словно удерживает свое сердце близко, совсем рядом, и все же оно не является его частью. И Шуичи хранит свою любовь для себя, не теряя, и  она звучит в каждой ноте, которую он поет. Как он может хранить и одновременно отдавать? Если Шуичи вкладывает всего себя в музыку, почему же тогда, стоит ему отпустить свою любовь, как он падает? И почему, чем крепче он ее держит, тем выше воспаряет?

Я иду в кабинет, где стоит синтезатор, барабаны, которые я привез из Америки, и магнитофон. Я нажимаю кнопку записи и немного напеваю. Не песню, только фрагменты, так что слова еще не имеют значения, и мелодия постоянно меняется. Просто поэма звуков, как напоминание о сегодняшнем дне.

Я вовсе не гений, что бы ни говорили остальные. Тома - да, с его отчасти приобретенным, отчасти инстинктивным знанием аккордов и ритмов, которые хотят слышать люди, с его способностью направлять и управлять. И Норико, чьи пальцы могут сыграть любой звук, которая создает всю нашу музыку и нас самих. Которая может работать после полуночи и до самого рассвета, и ты будешь работать вместе с ней, не замечая усталости.

Но у меня совершенно нет таланта. У меня есть только мой голос. Я люблю петь. Я люблю светиться так ярко, что все меня слушают. Вот и все.

Я просто пою на пленку. Но здесь, дома, голос звучит в этой комнате, и неожиданно рождается песня

Она не похожа на те, которые я пел раньше. Она не о бабочках и мороженом, о тьме и каких-то отстраненных эмоциях. Она о звездах, сияющих в черных волосах, и о кончиках пальцев, таких холодных на моем лице и одновременно теплых в моих руках. Она о прогулках вечером, когда я горю и дрожу, о простынях - влажных, но не покрытых кровью, хотя и кажется, будто все мое тело кровоточит. Она о лице, которое я вижу в своих мечтах, и о голосе, который слышу почти каждый день, и я никогда раньше не знал этой мелодии, но сейчас я слушаю ее, и она мне нравится так же сильно, как и песни Bad Luck.

Песня на японском, и дело не в том, что значат слова. Просто песня - об этом. Тома положит ее на музыку, и они с Норико сыграют ее, и эта песня закончит альбом, и люди будут ее слушать.

И возможно, я ошибаюсь. Потому что мне кажется, что она сияет ярче, чем когда бы то ни было. Думаю, что на этот раз я не все отпустил из своего сердца. А может, и все… Я должен падать в пропасть…

Пленка заканчивается, и кассета, щелкнув, останавливается. Я выключаю его и гашу свет.

… но возможно, в этот единственный раз, я постараюсь сохранить…

Я иду в ванную, чищу зубы и надеваю пижаму. В спальне  закрываю за собой дверь и сворачиваюсь комочком под одеялом в центре кровати, чтобы заснуть, как любой другой ночью.

… и увидеть, как высоко я смогу взлететь…




-На главную страницу- -В "Яойные фанфики"-