Красное и белое

Глава 3. Белое. Сенджу Хаширама

Вода в реке оказывается неожиданно холодной, почти ледяной. Так бывает в самом конце осени, когда ручьи и бочажки уже покрываются тонким пластом льда, и только в больших водоёмах вода не замерзает, а просто темнеет, становясь похожей на предгрозовое небо. Так было в краях, из которых я родом, и я до сих пор помню морозный ноябрьский воздух, щекочущий горло, и промозглый ветер, срывающий с деревьев жёлтые листья. Я помню, как чуть не утонул зимой в озере, провалившись в прорубь, и за то, что ты меня вытащил, тебе даровали возможность не покидать клан, сенсей.

В этих местах зимы не бывает, и оттого мне так странно вновь погружать руки в студёную воду и чувствовать, будто в кожу впиваются миллионы тончайших иголок. За то время, что я смывал с катаны пятна засохшей крови, пальцы онемели, и мне хочется прижать их к губам, отогревая собственным дыханием. Но вместо этого я зачёрпываю ещё воды и провожу ладонями по щекам. Холодные струйки катятся по лицу и шее, затекают под ворот косоде. Моя одежда пропахла гарью и заляпана кровью, мне нужно вернуться домой и переодеться. Но вместо этого я наклоняюсь над рекой и всматриваюсь в своё отражение.

«Сенджу Хаширама, ты будешь великим воином, главой своего клана и основателем  новой жизни. Ты примешь титул, равного которому не было в прошлом и не появится в будущем. Благодаря тебе наступят мир и процветание, и люди будут превозносить твоё имя», — вот что ты сказал мне в тот день, когда я умирал от ран, нанесённых когтями неизвестного зверя, набросившегося на нас с братом в лесу, и все знахари клана вынесли одинаковый вердикт: «не протянет и до утра».

Возможно ли было, чтобы такие слова не произвели впечатления на восьмилетнего мальчишку? Они вдохнули в меня жизнь, они остались у меня в памяти, и в самые тяжёлые моменты я неустанно повторял их себе — несмотря на то, что так и не сумел поверить в них до конца.

«Прошу тебя об одном — остерегайся врага с чёрными волосами и алым взглядом, который захочет стать тебе другом и принесёт несчастье твоему роду. Держись стороной его клана, проклятого всеми богами клана, и никогда не допускай, чтобы кровь Сенджу смешалась с кровью его людей».

Я вспомнил твоё предсказание в тот момент, когда ставил подпись на свитке с условиями мирного соглашения. На секунду моя рука дрогнула, и на бумаге расползлась чёрная клякса, напоминающая своими очертаниями непослушную гриву Учихи Мадары.

К тому времени я уже знал, что все твои пророчества рано или поздно сбываются. Но разве мог я позволить народу решить, что глава клана верит в судьбу и предопределённость? Люди идут лишь за тем, чья способность изменять невозможное не вызывает сомнений. Я должен был стать таким человеком — или хотя бы сделать так, чтобы все считали меня таковым. Я до сих пор не знаю, удалось ли мне добиться хотя бы одной из этих целей — и если да, то какой именно…

В тот день, когда среди людей разнеслась весть о том, что мы заключаем перемирие с кланом Учиха, я встретил тебя у дверей своего дома, заплаканного и трясущегося.

— Ты не поверил мне,  — зарыдал ты, не стесняясь своего отчаяния.  — Не поверил мне, Хаширама! Зачем ты позволил мне думать, что прислушиваешься к моим словам, зачем дал надежду, что принимаешь пророчества всерьёз? Ты приведёшь наш народ к гибели…  Не думал я, что доживу до этого дня!

Я сказал, что знал, что ты прав, сенсей, но не мог поступить в соответствии с предсказанием. Ибо кому нужен глава клана, чьи действия зависят от видений полусумасшедшего старика, в которые верят и одновременно не желают верить?  

…Я наклоняюсь сильнее и опускаю лицо в воду. Я думаю о смерти, о том, какая она: похожа ли смерть на погружение в пучину тёмной и холодной воды, расступающейся перед тобой на секунду и снова смыкающейся над головой?

— Ты знаешь, от чего я умру? — спросил я однажды, любуясь на пламя костра. Я всегда любил огонь и надеялся, что моя смерть будет как-то связана с этой стихией.

Мне позволяли общаться с тобой, потому что ты целых два раза спас мою жизнь, и не будь ты нищим и полупомешанным, она бы принадлежала тебе по законам, установленным в нашем клане.

— Тебе придётся умереть дважды, малыш, — ответил ты, потрепав меня по волосам. — Но в сердцах окружающих тебя людей ты останешься жить вечно.

И больше на эту тему я от тебя ничего не добился.

Тогда я задал другой вопрос:

— А как умрёшь ты?

— От руки дорогого для меня человека. И это лучшая смерть, поверь мне, —  ты улыбнулся, грустно и нежно одновременно. Тогда я не понял смысла этой улыбки, не понял этих слов вообще: ведь у тебя не оставалось близких людей — все они были зверски убиты у тебя на глазах во время одного из нападений. После этого ты и начал терять рассудок, одновременно получив свой странный и жуткий дар предсказывать будущее.

Вспомнил ли я эти слова в ту секунду, когда увидел тебя на дороге среди пыли и пепла? Не знаю. Кажется, я не успел ни о чём подумать; в голове у меня словно вспыхнул заранее просчитанный план дальнейших действий, которому я и подчинился, не сомневаясь ни на секунду.

Это и есть предопределённость?..

Нет.

Я понимаю, что и сейчас, вспомнив и сопоставив все детали, поступил бы точно так же.

Смешно: я исполнил одно твоё пророчество, пытаясь не допустить оглашения другого. А может быть, справедливо. Иногда жизнь кажется мне бесконечным абсурдным сном, напрочь лишённым  человеческой логики и подчиняющимся каким-то странным, недоступным моему пониманию законам. Я с трудом продираюсь сквозь дебри этого полусна, пытаясь навязать ему свою волю и создать условия нормального существования для близких мне людей, но за каждый шаг мне приходится расплачиваться кровью.

Я поднимаю голову; струйки воды стекают с моего лица и намокших волос и капают на землю — медленно, размеренно. Вытираю лезвие катаны о своё испачканное хаори и вкладываю её в ножны. Волосы высохнут сами.

Я бы хотел сказать, сенсей, что теперь моя жизнь будет посвящена тому, чтобы твоё последнее предсказание не исполнилось; может быть, это бы облегчило мою совесть. Вот только я не могу позволить себе такую роскошь, как угрызения совести.

Мои руки в крови, и не существует на свете реки, воды которой могли бы смыть.

…Что до пророчества, то я и так не позволю ему осуществиться.

 

Я не хочу сегодня возвращаться; Саюри с моим братом и сыном уже наверняка в пути, и дом пуст. Я знаю, что мне следует находиться рядом с моими людьми, многие из которых потеряли своих близких. Вот первое трагическое последствие мирного соглашения с Учихой: нападение на его деревню произошло  именно в тот момент, когда большинство моих воинов находилось там, толком не очухавшись после двухдневной попойки по случаю заключения союза.

Однако этой ночью мне необходимо побыть в одиночестве. Я точно чувствую моменты, когда имею право позволить себе слабость — иначе потом будет хуже. Сейчас как раз такой момент.

Здесь, на берегу реки, есть укромное место, надёжно скрытое от чужих глаз деревьями. Когда мне хочется побыть одному, я остаюсь там; дополнительная защита, поставленная при помощи ниндзюцу, не позволит никому, кроме меня, отыскать среди густого переплетения ветвей ход, ведущий к воде.

Однако когда я иду знакомой тропой в этот раз, то уже за несколько метров от реки чувствую чакру  постороннего человека.

Интересно…

Сложив несколько печатей, я заставляю ветви бесшумно раздвинуться и гляжу в просвет.

У юноши, сидящего на берегу, длинные чёрные волосы, рассыпавшиеся по спине, и герб клана Учиха, вышитый на косоде особого покроя, какое я видел только у одного человека.

Мадара?

Как он умудрился найти это место?

Он наклоняется к реке, чтобы зачерпнуть воды и умыться, а потом собирает волосы в хвост, и я внезапно понимаю, что это не Мадара, а его брат.

Он жив.

Что ж, я и без того был почти уверен, что вся эта патетическая речь про желание отомстить за погибшего брата была всего лишь дешёвой комедией. Но неужели Учиха настолько глуп, чтобы рассчитывать провести меня подобным образом?

Я неслышно подхожу к его брату. Слепые обычно обладают восприимчивым слухом, позволяющим им улавливать даже малейшие шорохи, но я умею передвигаться абсолютно бесшумно — он не замечает меня.

Минут десять я стою за его спиной, а он даже не шевелится. Я начинаю думать, что он заснул в таком положении. Или что? Что он вообще может делать? Не представляю, чем могут быть заполнены дни человека, лишённого способности видеть. Жизнь воина состоит из бесконечных сражений, застолий да редких часов, проведённых с семьёй. Воевать он больше не может, семьи у него нет, и Мадаре на него наплевать, а попойки… Учитывая отношения, царящие в клане Учиха, мне трудно представить, чтобы кто-то вообще согласился сесть с ним за один стол. И это после того, как он столько лет принимал почести, будучи братом главы клана и одним из его сильнейших воинов. Его судьба незавидна, лучше бы ему и впрямь было умереть.

Кажется, я не удерживаюсь от вздоха или ещё каким-то образом выдаю себя, потому что он резко поднимается на ноги, делает шаг в моём направлении, и мы сталкиваемся. Он вздрагивает и вытягивает вперёд руку — я уклоняюсь, не позволяя ему дотронуться до моего лица. Он делает ещё одну попытку, и тогда я перехватываю его руку и отвожу её в сторону.

Он тяжело дышит, но не произносит ни слова. Смешно: насколько же все Учихи похожи в своём бессмысленном упорстве. Будем стоять так, пока один из нас не выдержит и не начнёт говорить?

— Сенджу… — наконец, сдаётся он. Будь на его месте Мадара, молчание продлилось бы гораздо дольше. Но и он уступил бы первым. — Что с моим братом?

Я ожидал другого.

Значит, он с самого начала знал, что это я? Просто догадался, или…

— Ты не ответишь? — спрашивает он с тоской.

Я — его последняя надежда узнать, что случилось, вот как.

— Отвечу, если скажешь, почему оказался здесь.

Он чуть опускает голову — порыв человека, желающего спрятать глаза. Ему ещё не удалось привыкнуть к своей слепоте.

— Я… не знаю. Я не понимал, куда иду.

Он лжёт? Или поставленная защита действует лишь на тех, кто хочет найти это место?  Мне жаль, что я не могу видеть его глаз, потому что по взгляду легче всего определить, говорит ли человек правду. Его жесты свидетельствуют против него, однако они могут быть и следствием растерянности.

— Расскажи мне по порядку всё, что с тобой произошло. Потом я расскажу тебе.

Обычная сделка. Мой ход — первый, как и всегда.

Он молчит несколько минут, но я уже знаю, что он сделает то, что я сказал. У него нет выбора.

— Проснувшись, я почувствовал запах гари и дыма. Люди кричали, что начался пожар. А потом я услышал голос, который звал моего брата. И этот голос… не мог принадлежать человеку.

Я не удивлён.

 «Учиха Мадара. Ты знаешь, что Девятихвостый Демон-Лис услышал зов пробудившегося высшего шарингана и пришёл по твою душу?»

Разве было такое, чтобы твои слова — о будущем, прошлом или настоящем — не оказались истиной, сенсей?

— Дальше, — тороплю я Учиху.

— Дальше я потерял сознание и очнулся в лесу. Я шёл наугад, пока не выбрался на берег реки. Вот и всё.

Он замирает и ждёт моего ответа.  

Я знаю, что он сказал мне правду. Может быть, умолчал о чём-то, но в целом — правду.  Он верит, что я тоже скажу ему правду.

Сколько времени прошло с того момента, как он ослеп? С того момента, как с ним перестали общаться, как его стали презирать и сторониться все бывшие друзья и родственники, включая брата?

Пленники из аристократических семей, которых мы приводим из походов, поначалу требуют себе одиночное заключение: они не могут вынести общества всякого сброда — обычных воров, пьяниц и попрошаек. Мы удовлетворяем их просьбы. Через несколько месяцев, проведённых в полном одиночестве, эти люди готовы упасть на колени перед первым же человеком, который с ними заговорит. Пытка одиночеством — самая страшная из всех существующих пыток, и, пережив её, человек готов идти на край света за тем, кто даст ему надежду на избавление от этой муки.

Блики заходящего солнца играют в листве деревьев и освещают бледное лицо мальчика из клана Учиха, имевшего всё и потерявшего больше, чем имел.

Я был добр с ним в течение нескольких минут, и теперь он готов довериться мне. Не потому, что считает меня честным и порядочным, а потому что я был первым.  

Иногда мне кажется, что люди мало чем отличаются от животных.

— Ты можешь вспомнить, сколько времени было, когда ты очнулся в лесу? Это произошло вчера или уже сегодня? — спрашиваю я.

Я не могу видеть его глаз, а брови скрыты под повязкой, поэтому мне приходится читать его эмоции по губам. Их уголки скорбно ползут вниз: он опечален. Он ждал совсем других слов, он ждал их бог знает сколько часов. Но он не станет требовать, несмотря на то, что я обещал. Он привык подчиняться; привык ещё в те времена, когда обладал силой и уважением окружавших его людей. Покорность — это то свойство характера, которое я различаю под любыми наслоениями: наглостью, агрессивностью, самоуверенностью. Я привык видеть эту черту, потому что она служит мне критерием, по которому я оцениваю противников, да и своих воинов тоже. Люди делятся не на сильных и слабых, а на ведущих и ведомых. Этот Учиха — из последних.

Такова судьба младших братьев.  

— Вчера. Весь сегодняшний день я пытался найти дорогу обратно.

И это значит, что Мадара действительно мог посчитать его погибшим.

Я пристально смотрю на Учиху и он, словно почувствовав мой взгляд, чуть отступает назад.

— Что ты хочешь узнать? — спрашиваю я, наконец.

— Кто искал моего брата. Жив ли мой брат. Видел ли он… то существо.

Как интересно. Последний в ряду вопрос — самый важный для него — не «жив ли брат», а «видел ли он того, кто его искал».

Знает ли этот мальчик о существовании Девятихвостого?

А вот про «высший шаринган» он определённо должен знать. Вряд ли Учиха что-нибудь мне расскажет: особенности клановых техник обычно держатся в строжайшем секрете, но…

Солнце заходит быстро в этих южных краях. Ещё несколько минут назад его  тёплые предзакатные лучи щекотали мою кожу, а теперь тени, стелящиеся по траве, стремительно увеличиваются в размерах, и от земли поднимается холод.

К тому времени, когда последние золотисто-оранжевые солнечные блики растворяются в глубокой речной синеве, я уже знаю, как поступлю.

— Твоя деревня сожжена. Про твоего брата ничего не известно — он может быть жив, а может быть мёртв. О существе, которое ты встретил, я не имею ни малейшего понятия.

В наступивших сумерках его лицо под повязкой кажется совсем белым. Я умею лгать так же хорошо, как и быть жестоким — в отличие от Мадары, которому удаётся только последнее. 

— Я должен вернуться, — тихо произносит его брат, и, запнувшись, продолжает: — Скажешь мне… в каком направлении идти?

Все Учихи одинаковы. Им трудно просить о помощи, даже если под вопросом их жизнь. Они хотят командовать, приказывать и завоевывать. Слепота должна быть страшным унижением для этого мальчика, наверняка гордого от природы, как и любое другое дитя его клана. Он раздавлен, уничтожен… и потерял все ориентиры в жизни.

— Разве тебе есть смысл возвращаться? — я пожимаю плечами.

— Я должен выяснить, что с моим братом.

— Ты прекрасно знаешь, что никто даже не заговорит с тобой. Более того, ты оставался жив  и неприкосновенен только благодаря тому, что никто не осмеливался идти против воли главы клана, — безжалостно говорю я. — Теперь среди ваших людей царит паника. Они способны на всё в таком состоянии. Они ищут виновного, на котором смогут выместить страх, горечь и гнев за погибших близких. Им не важно, будет ли этот виновный виновен на самом деле. Ты уверен, что до сих пор хочешь вернуться?

Он вздрагивает, понимая, к чему я клоню.

Мне просто с ним. Да, я не вижу его взгляда — и это минус, зато я могу беспрепятственно следить за всеми его движениями, подмечая даже малейшие жесты: пальцы, судорожно скомкавшие край косоде, едва заметно искривившиеся губы.

— У меня нет выбора, — глухо произносит он.

— Есть.

Огорошить человека страшной перспективой, а потом внезапно дать надежду — принципы этой игры стары, как мир. Тем не менее, люди продолжают попадаться в подобные ловушки с завидным постоянством.

— И… какой? — спрашивает он после долгой паузы.

— Пойти со мной.

Учиха поднимает голову. Ему тоже не хватает возможности посмотреть мне в глаза, чтобы определить мои намерения и степень правдивости.

Впрочем, не то чтобы эта возможность ему что-то дала.

— Зачем тебе это нужно, Сенджу?

…Никто не заметил на окраине бывшей деревни новый источник пламени. Твой труп сгорел быстро, сенсей — огонь, рождённый техникой Гокакью но дзюцу, обладает особенной природой.  Мадара стоял рядом со мной, и на его губах играла полуулыбка.

Он полагал, что я у него в руках.

Я рассчитывал поразмыслить над сложившейся ситуацией ночью, но судьба решила пошутить и подкинула мне неожиданный козырь, в то время как я считал, что всё обернулось как нельзя хуже и малой кровью мне не обойтись.

К тому же, я должен выяснить, что за связь существует между Девятихвостым Демоном-Лисом и высшим шаринганом.

Всё сложилось очень удачно.

— Ты забываешь, что мы теперь в союзе, и что происходящее в вашем клане мне небезразлично? — обращаюсь я к Учихе. — Если начнётся смута — а она несомненно начнётся в отсутствие главы клана — то я должен знать, как мне на это реагировать. Но я многого не понимаю ни в ваших традициях, ни в образе мышления. Ты сможешь мне помочь.

Он молчит.

— Как только что-то станет известно о твоём брате, ты узнаешь об этом первым. Я приведу его к тебе, если это будет возможно.

— Не надо приводить… — произносит Учиха, подавив вздох, и я понимаю, что он согласен. — Мне достаточно знать.

Вот и хорошо.

Я прислоняюсь к дереву, неожиданно почувствовав сильную усталость. Этот разговор почему-то вымотал меня… Впрочем, две бессонные ночи, битва и всё случившееся не могли не оставить свой след; мне не стоит себя переоценивать.

В наступившей тишине слышен только тихий шелест листвы и стрекотание цикад. Трудно поверить, что менее суток назад вокруг меня кричали, надрываясь, люди, и яростно шипел заливаемый водой огонь.

Я смотрю на неподвижно стоящего Учиху. Он похож на своего брата — недаром я принял его за Мадару в первый момент: та же фигура, одежда, волосы… Разве что пониже ростом, и причёска другая. И наверняка у него был другой взгляд, но теперь этого не узнать.

Как же всё-таки его зовут? Кто-то говорил мне раньше… Я помню, что тогда ещё удивился: его имя имеет какое-то отношение к моему клану; во всяком случае, у меня возникла ассоциация.

Подувший ветер качает деревья, и на землю сыплются желтоватые листья. Кленовые листья. Может быть…

В детстве мы часто играли с братом в игру: перед тем, как попытаться что-либо угадать, нужно придумать желание; если окажешься прав, оно исполнится.  Не знаю, почему я вдруг думаю об этом. Я редко вспоминаю прошлое, особенно детство — но сегодня  делаю это уже не в первый и не во второй раз.

— Каэдэ?

Он поворачивает голову в мою сторону, а потом чуть удивлённо улыбается.

— Да.

Я был прав. Значит, моё желание исполнится.

Усмехаюсь невесело.

— Пойдём.

…Вот только я забыл что-либо загадать.

 



Следующая глава           


-На главную страницу- -В "Яойные фанфики"-