Можно, я поставлю на тебя?

Автор: Viole2xta (Viole2xta @ gmail.com)
Беты: Maralina, Vinsentsha, Klodia
Фандом: Weiss Kreuz
Пейринг: Ран/Шульдих
Рейтинг: R
Жанр: ангст, POV Шульдиха
Summary: их осталось слишком мало, стороны добра и зла понесли свои потери, ненужный материал, больше не пригодный для использования, выкинут на помойку. Один ослеп, другой коротает время, промывая мозг соседям… что делать? Как найти стимул жить? Где искать фиесты, разнообразия, экстрима, когда адреналин взлетает до небес, подстёгивая на новые глупости и свершения?
Предупреждение:пост Глюкен, смерть персонажей, частичное ООС Шульдиха (я постаралась не попасть под пресс домыслов фанатов), несколько неожиданное состояние Рана.
Disclaimer:всё не моё, разве что мимолётно появившийся и никому не нужный ОЖП
Посвящение:Adrill, которая заставила меня написать свой первый и последний фик по этому фендому.



 Мы все играем в рулетку с судьбой, ставим на какие-то события, проигрываем, снова ставим и опять спускаем все шансы, сбиваем пальцы в кровь, перебирая ими фишки, и так до тех пор, пока не представится возможность одним разом снять весь банк.

 Сперва я поставил всё на свою природную интуицию и,  как мне тогда казалось - проницательность. Проиграл. Эстет заманили меня в свои сети с помощью хитрости, пообещали власть над разумом, могущество…  но разве эти понятия доступны рабу?

 Второй раз весь капитал был брошен на попытку убежать, освободиться, воспользовавшись своими внешними данными как пропуском в мир, где над головой была бы не сплошная завеса из установленных программ моего сознания, а светлое и голубое небо. Обязательно. Непременно. Чёрта с два.

 Я брёл по мокрому асфальту, старательно обходя лужи, чтобы не замочить и не испачкать идеально чистые кроссовки, выданные мне с остальной одеждой на пропускном пункте. В витринах магазинов отражался безликий прохожий в однотонной толпе таких же. Чёрный спортивный костюм с капюшоном, белая обувь, пятьсот марок в заднем кармане штанов…  больше ничего. Ни ценных мыслей, ни ценных вещей, ни даже клочка бумаги, подсказывающего, что делать. Вместе с равнодушными к моим проблемам каплями дождя, падающими на лицо, я праздновал своё очередное поражение.

 Позже, находясь под надёжным крылом Кроуфорда, я уже в который раз сделал ещё одну ставку. На Шварц. На предполагаемых победителей. На неуравновешенного и сумасшедшего Фарфарелло, загадочного и непонятного Наги, даже на Брэда, хитроумно заполучившего меня в свою команду ещё раньше, чем я лёг под одного из учёных. Чёртов предсказатель. Ублюдочный провидец. Грёбанный Оракул. Он всё рассчитал, даже то, что последние финансы я опять скину на зеро, надеясь на чудо. Чудо, продлившееся целых восемь лет, пока взрыв не унёс с собой чокнутого, но такого родного ирландца и Брэда, мать его, Кроуфорда.

  - Почему я? - кричать на Наги, прижимая его к своей груди, смотря на то, как он захлёбывается кровью, было больно. Не из-за осколочного ранения в правом боку, а из-за внезапно проявившихся чувств. Своих. Настоящих. Не отблеска чужих эмоций, а реальных ощущений: скорбь, горечь, отчаяние. В моём личном меню они никогда не пользовались большим спросом.

 "Дурак", - хотелось сказать, закричать, как-то донести до него, что спасать, рискуя последней возможностью выбраться наружу, стоило не меня.

"Как же лояльность лидеру, Наги? Где же твоя чёртова покорность, а? Почему?!", - мысли со скрипом поворачивались, вертелись, метались, но так и не могли сложиться во что-то определённое и ответить на ставший слишком актуальным вопрос: "Что делать? Что мне делать? Что нам делать?".

 О чём думает человек перед своей смертью? Какие образы возникают у него в голове, когда он отчётливо понимает, что ещё минута-десять, и глаза навсегда закроются? Никто из живущих на земле не знает ответа…  кроме меня и ещё нескольких несчастных, в наказание наделённых даром читать чужие мысли.

 "Мне страшно, Шульдих, очень страшно"…

Ничего, больше ничего, ни одной связной фразы, ни жизни, за секунду промелькнувшей перед глазами, всего лишь банальный и животный страх. Липкий, как самый густой дёготь, горячий, как кипящая смола, он не отпускает и набрасывается на всё, до чего может дотянуться. Ужасно. Кошмарно.

  - Не бойся, ничего не бойся, мы выберемся, всегда выбираемся, - шептал я спустя два часа после его смерти, обхватив себя руками за плечи, качаясь в разные стороны, истерично смеясь, порой бросаясь к его телу, начиная гладить побледневшее лицо ладонью, размазывая по гладкой коже кровь вперемешку с грязью.

 Это всё, что у меня тогда осталось. В прошлый раз это были 500 марок. Те самые пресловутые деньги, протянутые мне вместе с одеждой. Униформой. Отвратными тряпками, задачей которых было не скрыть и согреть, а прировнять, втереть в поток одинаковых клонов, вечно куда-то спешащих, в нетерпении нажимающих на кнопку светофора, чтобы сохранить несколько секунд своей никчёмной, штампованной на заводе жизни.

  - В рыжий, - я сидел в кресле перед зеркалом, пытаясь заставить парикмахера перекрасить меня в цвет взбесившейся морковки, - только в рыжий.

  - Вон тот зелёный пиджак?! - шокированная продавщица слишком громко подумала о ненормальных клиентах, у которых напрочь отсутствует чувство стиля.

 И всё для того, чтобы доказать свою индивидуальность, прокричать на весь мир, что я не как все, что я не просто существую, а на самом деле живу.

 

***

  - Вот так вот, - щелчком пальца подтолкнув пустую склянку к бармену, я кивком попросил его налить ещё. - Такая вот дерьмовая у меня жизнь, такое вот дерьмовое времяпровождение, такой вот дерьмовый Я, в данный момент промывающий тебе мозги только потому, что делать то же самое с моим соседом уже скучно.

 Всё бы и закончилось в тот вечер, если бы я просто процедил ещё стаканчик-другой, стёр все лишние воспоминания с моими откровениями, чисто из вредности внушив бармену любовь к жене, а не к аппетитной во всех отношениях любовнице, но…

 - Мартини. Крепкий, двойной, - я обнаружил его рядом с собой слишком поздно, не услышав приближения, даже не почувствовав мыслей постороннего человека. Может, именно потому, что читать с Айи Фудзимии всегда было сложно даже для телепата моего уровня, а может оттого, что я позволил себе расслабиться и потерял концентрацию. Убийственный проступок с моей стороны, который вполне мог стоить жизни, если бы не два обстоятельства: окончание официальной вражды в связи с расформированием группы Шварц по причине смерти большинства её участников, да слепоты бывшего Вайсс, прислонившего изящную трость к барной стойке. Откуда я знал? В этом не сознаюсь даже себе…  чувствовал? Нет, конечно, нет. Чёрные очки, скованные и неуверенные движения, сразу же подмеченные моими опытными глазами - это было очевидно, как и то, каким образом Абиссинец получил такого рода увечье.

 Чтобы сделать какие-то выводы из уже имеющихся данных, не нужно быть телепатом и бесцеремонно залезать в чужую голову для копания в грязном белье, тщательно спрятанном в самую глубь сознания. Достаточно лишь просто подумать, выстроить логическую цепочку из полученной информации, проставить галочки перед теми пунктами, которые имеют наибольшее значение. Распад команды, растерянность, сменившаяся затяжной депрессией, желание вернуть всё на свои места, согласие на первую попавшуюся миссию…  невозможность выполнить её одному, практически полный провал, привёдший к слепоте. Взрыв. Меньше всего хотелось верить в то, что за тёмными стёклами скрываются изуродованные пустые глазницы.

  - У тебя были красивые глаза, знаешь ли…  очень редкий цвет, - мой голос звучал, как обычно: чуть насмешливо, немного глумливо, отчасти томно, разве что ехидная улыбка не имела смысла - адресату было всё равно, что отражается на моём лице.

 - Шульдих, - он был сломан, раз не накинулся на меня, даже не смотря на свою беспомощность.

 - Айя, - я сукин сын, тут же принявшийся сыпать соль на незажившие раны…  но что поделать? Быть персонажем out of character, когда перед тобой сидит пусть бывший, но враг, одним своим видом напоминающий о прошлом, не так уж и благородно. - Что же без своей команды никогда неунывающих чибиков?

 - Сукин сын, - фраза, призванная оскорбить или хотя бы задеть, но есть ли толк, если произнесена она слишком безразличным тоном?

 - Ты жалок, - я передёрнул плечами, - даже странно.

 - Кто-нибудь из Шварц… ? - никаких вступлений, да и зачем? Не на свидании с красоткой, не на деловой встрече с потенциальным партнером по бизнесу…  играть, если на кону нет ничего ценного?

 - Кто-нибудь из Вайсс… ? - мне не было интересно, но правила хорошего тона (ха, смешно!) требовали ответного вопроса.

Он промолчал, снимая один из блоков, слишком ярко вспоминая последние минуты Кена Хидаки в порыве безумия, вызванного искусственно, убивающего друга и напарника Йоджи Кудо.

 - Так вот откуда слепота? - я не удержался, о чём пожалел почти сразу, невольно хватаясь за виски, прижимая к ним большие пальцы, чтобы поспешно сделать несколько круговых движений.

 Это было больно, теперь я знал, но знание не давало ровным счётом ничего, кроме сочувствия - слишком неуместного и неискреннего. Попасть в лапы к недоучкам, возомнившим себя Богами - что может быть хуже? Они проводили над ними эксперименты , воспользовавшись обрывочными данными когда-то вполне процветающей группы учёных, но потерпели неудачу,  уничтожив мозг бывшего футболиста, почти полностью парализовав Балинеза, нарушив работу зрительного нерва у Абиссинца.  Ублюдки.

  - А что там с милой безобидной малышкой Оми, по недоразумению родившейся с лишними причиндалами? - иногда я сам себя ненавидел за слишком язвительный тон, но слова вырывались раньше, чем я мог сообразить, насколько обидно и жестоко они прозвучат. Я убийца. Я паранорм. Я человек, совесть которого затерялась где-то на полпути после очередной бойни. Но. Я не монстр.

 "Болтливая скотина", - забавно, но в мыслях Фудзимии всё ещё была жизнь. Впрочем, никто не умирает полностью до того, как душа оставляет тело, отправляясь восвояси. У всех где-то на переносице сидит личное Я, как-то пытающееся управлять обстановкой. "Я" Абиссинца походило на камень: твёрдое, не особо чувствительное, зацикленное только на одном.

  - Сестрёнка? - прикусить язык было бы самое время, ведь даже в таком состоянии бывший охотник света был опасен - инстинкты убийцы только обостряются, когда одно из пяти чувств отказывает.

 - Перебой в электричестве. Аппараты, поддерживающие жизнь, отключились на восемь с половиной минут, - настала его очередь пожимать плечами.

 - Мне жаль, - было ли так на самом деле? Без понятия.  Разбираться в своих чувствах, когда через мои рецепторы протекают чувства нескольких миллионов, не самое перспективное занятие.

 - Нет, - усмешка Айи вышла горькой, чуть грустной, в меру спокойной и смирившейся с судьбой. Канонично. По всем законам жанра. Пять баллов, блестяще сыгранная роль мерзавца, господин Шульдих, вы можете быть собой горды.

 Я мог сделать с ним всё, что хотел. Мог уйти, оставив в одиночестве допивать Мартини, мог продолжить разговор, с каждым новым предложением вытягивая из него признания одно за другим, мог даже банально прикончить, внушив уже достаточно обработанному бармену, что сидящий перед ним человек - убийца его дочери, отравившейся некачественными продуктами несколько лет назад. Но. Конечно, нет. Я Mastermind. Пусть в отставке, пусть выброшенный Эстет на помойку как некачественный материал, больше не годный для использования, но…  всё ещё кое на что способный.

 Думать об этом было приятно…  азарт, кураж, стимул - можно называть это невероятное чувство предвкушения чем угодно. Я был ребёнком, получившим в руки красивую и дорогую куклу, которая после тщательной обработки, смены причёски и покупной одёжки на самодельную затмит все остальные. Кукловод. Кто бы сомневался в том, что я упущу такой потрясающий шанс?

 - Пошли, - о, да, я чувствовал себя Богом, добравшись-таки до несгибаемого Абиссинца. Он стал доступным, досягаемым, потерянным, как маленький пушистый котёнок, сбежавший из дома…  и я пировал, умело нажимая на рычаги, заставляя его, заплатив по счёту, взять в руки трость и подняться со стула.

  - Куда? - я не использовал силу, нет, да и зачем, ведь манипулировать человеком с помощью таланта телепатии слишком легко и просто. Он сам хотел идти за мной, не потому, что надеялся на облегчение, не потому, что считал меня таким же…  он хотел страданий, хотел искупить вину, причинив самому себе боль, считал меня оружием возмездия, направленным против него, и принимал это как данность. Бред.  Но Айя верил в то, что это справедливость, больше мне ничего и не было надо.

  - Развлекаться, - ответ удивил, впрочем, полный желания отомстить за смерть многих самому себе, он безвольно принял такой поворот событий, считая это изощрённой пыткой. А я…  а я хотел фиесты, разнообразия, экстрима, когда адреналин взлетает до небес, подстёгивает на новые глупости и свершения.

 

***

 Фудзимия шёл прямо, можно даже сказать, что уверенно…  для остальных, но не для меня. Я чуял его страх, как бойцовая собака мгновенно улавливает боязнь случайного прохожего, встретившегося с ней глазами и осознавшего, что привязь слишком слаба, чтобы удержать страшного зверя. Тревога исходила от него волнами, где-то внутри медленно, но упорно и неотвратимо зарождалась паника.  Он упал.  

 Буквально за секунду до падения я видел, как он пошатнулся. Оступился, на какой-то момент потеряв равновесие, так окончательно и не освоившись в мире сплошной темноты.  Я бы успел, нет ничего проще, тем более с моей невероятной скоростью, но…  да, он упивался унижением, за это сам себя ненавидел, но всё же с каким-то странным наслаждением позволил своим рукам коснуться грязного и твёрдого асфальта.  

 Почему? Почему не поймал, не дав ему как следует выпачкаться в грязи? Может, просто испугался получить острым локтём в живот, прикоснувшись к нему без разрешения. А может, и мне было по-своему приятно наблюдать за тем, как его колени ударяются о землю, как тонкие чёрные брюки разрываются на правой ноге, и кровь брызгает на серую поверхность. Мокро…  это я заметил только тогда, когда бурый цвет стал убегать тоненьким ручейком в направлении ближайшего стока.

  - Ты как? - я помог ему встать, беря его руку в свою, давая пусть и слабую, но точку опоры.

 - Я отлично, - конечно, как только он почувствовал себя более менее устойчиво, тут же выдёрнул её, полагаясь только на трость. Что же, я не стал осуждать, ведь в ту самую секунду мог преспокойно вытолкнуть его на проезжую часть, дать машинам закончить то, на что никак не хватало времени раньше. Он бы обрадовался. И это останавливало.

 

***

  - Сними очки, - попросил, тут же сдёргивая чёрные окуляры.

 - Нет, - рука, всё ещё грязная, заслонила глаза, не давая мне увидеть то, что я хотел.

 - Я могу заставить, - сказал, но сам в это не поверил. Не могу…  не смогу перешагнуть тот барьер в нашей игре, когда два противника станут просто хозяином и рабом. Это скучно.

 - Нет, - он верил, и я смирился, покорно и бессмысленно. Снял бандану, подошёл к нему со спины и скрыл то, что он хотел спрятать, за мягкой оранжевой тканью.

 - Так лучше? - мне показалось, или я на самом деле попытался вложить в свой голос хотя бы неискреннюю заботу?

 - Спасибо, - лёгкий кивок, и его сердце начинает биться быстрее.

 - Я не собираюсь это делать, - усмехнулся, осторожно подталкивая его к раковине, тут же подмечая вспыхнувший на бледных щеках ярко-красный румянец.

 - Не пытайся залезть ко мне в голову, Шульдих, - это не угроза, я понимаю…  жалкая просьба, и от этого внезапно становится настолько паршиво, что я почти решаюсь сдать назад. Почти…  но не совсем. Такие шансы выпадают раз-два на всю жизнь, было бы глупо упускать такую потрясающую возможность.

 - Для того чтобы знать, о чём ты думаешь, мне совсем не обязательно читать твои мысли, - я врал, нагло и совершенно не задумываясь о том, к каким последствиям приведут мои слова.

 - Я ухожу, - он выглядел решительно, вот только невозможность что-либо увидеть и абсолютная дезориентация в незнакомом месте не играли ему на руку.

 - Сначала мы тебя чуть-чуть почистим, ты ведь не хочешь выглядеть нелепо? - играть на самых больших страхах человека, впитывать в себя чувство чужой беспомощности, осознавать свою полную и безраздельную власть, что может быть лучше? После смерти сестры самым большим страхом Рана Фудзимии стали…  нет, не потеря близких, не одиночество, испытываемое им на протяжении многих лет, а публичное унижение, слабость, жалость.

 Он ползал на коленях, пытаясь руками нащупать свою трость, всеми силами выталкивая из сознания мысли о том, что его сестра умерла. Случайно и невероятно глупо прервавшаяся жизнь в мгновение ока стала катализатором сильнейшей химической реакции. Химической реакции под названием истерика. Размазывая слёзы по щекам, смешивая щипающую кожу боль с грязью с ладоней,  он тупо и совершенно бессмысленно нашаривал единственную оставшуюся опору, с невероятной яростью и только сейчас прорвавшейся наружу, агрессией отталкивая всех тех, кто из жалости хотел помочь, что-то кричал, пытался успокоить, наврать о том, что все наладится. Это было унижением. Только через несколько часов до него, наконец, смогли достучаться. Вкрадчивым и псевдо-заботливым тоном объяснить, "как…  плохо вы себя повели, Фудзимия-сан".

  - Вы не уберегли мою сестру, а я должен был заботиться о том, куда отлетают те ублюдки, которые пытались забрать её тело?! - зря он не прокричал это вслух, ведь мысль, вполне слаженная и уже давно образовавшаяся в мозгу, пульсировала чаще, чем кровь, прогнанная сердцем по телу тысячи раз. Проглотил. Задушил в себе. Просто мысленно скомкал и выкинул в корзину, а ведь стоило озвучить, потребовать компенсации, хотя бы так отомстить, причинив материальные неудобства клинике. Их. Чёртов. Генератор. Их. Чёртов. Электрик. Оказывается, они плохо работают во всех странах мира.

 Сейчас, чувствуя себя ничтожеством, тихо сидя на бортике ванны в моей квартире, Ран вспоминал. Может, хотел напоследок, перед смертью, которую так ждал, сделать себе ещё больнее, а может, получал то самое "извращенное мазохистское удовольствие" от перетирания и перечувствования всего того, что ранит в сердце не хуже ножа.

 - Идём, - я взял его за руку, помогая подняться, и провёл в гостиную. - Подожди тут несколько минут, я быстро.

Убедившись в том, что он вполне устойчиво стоит на моём недавнем приобретении - бежевом паласе, и не валится куда-нибудь в бок из-за слабости в ногах или банального головокружения, я торопливым шагом вышел из комнаты. Оставшийся наедине с самим собой и полнейшей темнотой, Ран напрягся ещё больше. Он ждал нападения с каждой стороны, будь то спереди или сзади, ему чудились то дула пистолетов, то острые клинки любого колющего или режущего оружия, на секунду в израненном жизнью сознании мелькнул образ затягивающейся на шее лески Балинеза и даже несколько острых и молниеносно стремительных дротиков Оми…

 "Да успокойся ты, это нервирует", - не выдержал я, сбегая по лестнице в гараж, всё ещё пасясь у него в голове, чтобы быть уверенным в том, что мой гость поневоле не выкинет какого-нибудь номера, как, например, выход в окно с тринадцатого этажа. Да, тринадцатого. Я позёр, знаю. И квартира носит номер сто тринадцать. Красиво. Нет? Чертовски красиво и опять очень символично.

 Брэд сторонился этого числа, как чумы, мог даже отменить миссию, если где-то на горизонте виделись единица и тройка в одном флаконе.

 - Это знак нашего поражения, - говорил он, старательно нарезая круги вокруг дома, если ему перебегала дорогу чёрная, ни в чём не повинная, кроме как в цвете своей шерсти кошка. Позже, раздражившись бесконечными суевериями Кроуфорда, я натравил на бедных животных Фарфарелло. Маленький экскурс в историю, и Берсеркер стал считать милых прелестных созданий посланниками Бога на Земле. А ведь они всего лишь проводники в загробный мир…  ещё одна причина для Оракула, чтобы сторониться ушасто-хвостатых. Иногда мне на самом деле казалось, что Брэд, как свихнувшаяся гадалка - слишком серьёзно воспринимает простые поверья, будь то вступление в дом с правой ноги или проведение 28 декабря, дня избиения младенцев, дома, за чашкой обжигающего кофе.

 Странно, но Ран не ответил, только нахмурился, сжимая руки в кулаки, так и стоя посреди комнаты, бездвижно, ровно дыша, с глазами, завязанными моей банданой. Я всё ещё не терял надежды посмотреть ему в лицо…  на самом деле посмотреть и увидеть. Увидеть отчаяние, что же ещё? Не услышать, не почувствовать, а заметить где-то на глубине зрачков плещущиеся там боль, несчастье, безнадежность. Зачем? Из-за моей якобы ненависти к нему? О, нет…  Смертью для него будет равнодушие ко всему происходящему, я же хотел поймать его на жажде жить, жажде мстить, ведь только так можно сделать то, что мне так хотелось. Что мне так хотелось…  а что мне так хотелось? Я сам не знал, честно…  честно, честно, честно, просто…  жизнь стала скучной, времяпровождение монотонным. Ностальгия, тоска по сладостному чувству опасности, риску, адреналину? Можно сказать и так.

 

***

 Я был уверен, что в тот момент, когда холодный металл лезвия катаны коснулся его ладони, фиалковые глаза широко распахнулись под повязкой.

 - Сюрприз, - усмехнувшись, провёл кованой сталью оружия по светлой коже, оставляя едва заметную белую линию. Вдоль и поперёк. Weiss Kreuz. Откуда в вас столько пафоса и любви к эффектным представлениям, господин Шульдих?

Не важно…  он уже дрожит в предвкушении, представляет себе удар. Резкий, в живот…  такой вот гребаный самурай, мать его.

"Думаешь, потом будет лучше, Ран? Считаешь, там спокойно? Легко? Нет мучений? Глупец. Хочется поскорее отправиться в Ад и составить компанию своим дружкам? Зачем же? Не спеши…  ты ведь понимаешь, что этот Ад на земле ничем не хуже… ".

 - Вон из моей головы! - меня не часто выкидывают из сознания, а уж с такой невероятной силой и ненавистью…

 - Oh, Boy, - поморщился, хватаясь свободной рукой за переносицу, - тише…  так ведь недолго и мигрень мне устроить. Да, да, я ублюдок, и ты уже уходишь, - опередил даже его мысли, вкладывая в руку экс-Абиссинца катану.

"Уходи…  уходи красиво, Вайсс… "

Медленно вытащив из ножен вторую, я встал в стойку, чуть приподнимая смертоносное оружие над головой. Самая выгодная позиция…  как учил Брэд, как с самым серьёзным видом утверждал Фарфарелло, как задумчиво потягивал Наое, высчитывая на калькуляторе какие-то углы и параметры, чтобы доказать не прописную истину с помощью математики.

 - Зачем? - Ран чуть сильнее сжал рукоять, дыша гораздо чаще, чем ещё несколько минут назад. Не понимая моих мотивов, полностью потеряв даже мнимый контроль над ситуацией, он опять вспоминал…  

 Первый урок, серьёзные, но в глубине совсем не суровые глаза учителя. Первого соперника, такого же ученика, как и он, разве что более сильного, быстрого и ловкого…  тогда. Тот положил его на лопатки, приставив кончик оружия к впадинке между ключицами, за считанные секунды. Оскорбил, унизил, но…  да, подарил ещё один стимул, стал тем, кто подталкивал к вершине мастерства не хуже, чем лежащая на больничной койке сестрёнка. Браво. Я бы пожал ладонь тому иммигранту из северной Кореи, если бы он ещё был жив. Не Ран, конечно же, нет…  убийцей стал другой, навсегда отобрав у Айи, белого охотника света,  возможность стать лучшим. А ведь он был…  на самом деле был, просто долго не осознавал того факта, что поражение на первой ступени обучения значило ровным счётом ничего.

  - Я ведь говорил, что мы будем развлекаться, - засмеялся, внутренне замирая, подготавливаясь к реакции…  его реакции на мои провокационные слова и не менее провокационный смех. - Атакуй, Вайсс.

Нет. Он не двинулся с места, и по сжатым в тонкую полоску губам, шумному сглатыванию слюны, нервно дёрнувшему кадыку, я понял…  боится. Боится, но отчего-то мысли говорят совершенно о другом. Выжидает, всё ещё надеется. Но…  боится?!

 - Интересно, - ни тени улыбки, только задумчивость и даже озадаченность. - Как тебе удаётся проводить меня, Ран? Давай же, наступай…  или я сказал недостаточно?

Он сделал выпад…  неудачный, неуверенный, совершенно дилетантский. Если бы я не на собственной шкуре испытал силу его умений, то мог бы подумать, что он держит оружие впервые в жизни.

 - Да что с тобой?! - мой разочарованный вскрик заставил его вздрогнуть. Лезвие описало плавный полукруг и столкнулось с моей катаной, создавая самый прекрасный из звуков - звук звенящего от силы удара металла.

 - Так то лучше, - крикнул я с азартом, быстро, но очень осторожно, начиная наступать. Я не хотел его ранить, нет, мне не нужна была кровь, хотя я по праву считаю красный цвет и все его оттенки венцом творения природы. Мне нужна была битва, бой, сражение, если хотите…  я знаю, что это было лишь иллюзией нашей маленькой войны, ведь Абиссинец, даже в гневе, не видел своего противника, который в несколько раз превышал его по всем параметрам, кроме одного. И даже если напротив мой графы "владение оружием" стоял большой прочерк против 100 процентов Рана, я всё равно имел слишком большое преимущество.

 А он начинал оживать, движения, с каждым новым ударом и выпадом, становились всё острее, ловчее, резанней. Я отступал…  не мог поверить, смеялся в голос, подстегивая его, но всё же отступал.

 - Так и надо, мать твою, Ран, так и надо! - мне было хорошо, мне, чёрт возьми, перевернись в гробу Кроуфорд, было просто великолепно!

 Настолько великолепно, что я на мгновение забылся…  старый, почти утраченный приём, который не знал мой противник. И я…  дурак, из пустой головы которого вылетело, что  сражаюсь с инвалидом, что, не смотря на умение ловко махать наточенной палкой и вовремя отбиваться, он не видит. Кровь, фонтаном брызнувшая из его тела, стала шоком. Для него, для меня, для Рана, для Шульдиха…  

 Он осел на пол, мешком упал на колени, роняя из своих рук катану, чтобы прижать к открытой ране ладони.  А я просто стоял…  смотрел на то, как он захлёбывается кровью, не в силах осознать, что это тот самый долгожданный конец. Я видел это его невидящими глазами: ожидание какого-то туннеля, а то и старухи с косой. Но…  нет. Он просто угасал. Тлеющий огонёк жизни постепенно становился всё меньше и меньше, как тогда…  на руинах когда-то могучих и крепких зданий…  Наги. И мысль, как одна на двоих: страшно.

  - Ну что, Ран? - я присел рядом с ним на корточки. - Как это - уходить? Приятно? Легко? А может, ты всё ещё хочешь этого? Может, ты продолжаешь мечтать о том моменте, когда тебя проткнут тысячами стрел, как героя из вашей национальной легенды? Нет…  ты просто боишься. Боишься, что сейчас мой голос умолкнет, что перестанет существовать последняя связь с миром живых, потому что ни своих рук, ни ног, ты уже не чувствуешь…  только слышишь. Мне замолчать, Ран? Нет? Мне говорить? А что мне за это будет?…  О да, я как маленький ребёнок, хочу награды. Как пошло…  почему ты думаешь о том, что мне нужны деньги? Почему считаешь, что предел моих желаний - пачка туго перетянутых резинкой купюр? Секс? О, нет, я слишком немец и педант для того, чтобы спать с первым встречным. Ха…  ты считаешь, что я выгляжу и веду себя, как шлюха? Нет, мой маленький котик, я никогда не был тем, кто раздвигает ножки по первому требованию. И даже не пытайся представить эту картину…  у тебя плохо получается, без одежды я выгляжу намного изящнее и аристократичнее, чем тебе кажется. Что же тогда? Хмм…  дай поразмыслить…  тише, не думай так громко, это сбивает…  Да, да, я знаю, погоди…  Не торопи, и не хватайся своими грязными руками за мой локоть, этот пиджак, между прочим, стоит бешеных бабок.

 

***

Тихое попискивание приборов у больничной кровати навевало грустные мысли. Я тоскливо оглядывал палату, с трудом выбитую в заполненном до отказа госпитале Токио, кое-как пристроившись на крайне неудобном кресле. Неправильно расположенная спинка и слишком тонкие подлокотники бесили, раздражали, и я втайне лелеял желание пройтись по нему пулями из своего любимого пистолета. Нельзя. Нельзя, потому что это больница, потому что в коридоре неторопливо вышагивает  охранник какого-то мафиози, заброшенного в соседнее помещение реанимации волей судьбы. Нельзя, потому что лежащему на койке парню, этому бледному молодому мужчине с обескровленным лицом, нужен покой.

 Я приволок его сюда, сбивая на своём пути шокированных пациентов и не менее шокированных врачей. Бросил истёкшее кровью тело на ближайшую каталку и мысленно приказал самым лучшим взяться за дело. Просто внушил, что этот юноша, откинувший голову на тонкой шее назад, их единственный и самый важный за всю историю заведения, клиент.

 Операция, долгие часы ожидания, тьма картонных стаканчиков с кофе, милостиво принесённых маленькой девочкой с соседнего диванчика…  всё запомнилось очень смутно. Я просто ждал. Скучал, читал чужие мысли, но, не находя там ничего ценного, за что можно было хотя бы временно зацепиться, опять начинал хандрить. Тоскующий и недовольный телепат - это не весело, скажу я вам…  и не моя вина в том, что у всех посетителей госпиталя поголовно началась сильнейшая мигрень.

 Ран был в сознании, но слабость, настолько огромная и настолько необычная для его когда-то сильного организма, сводила на нет этот факт. Всё ещё подключенный к аппаратам даже после операции, он ничком лежал на белых хлопковых простынях, вдыхая в себя запах тюльпанов - цветов, которые я одолжил у проходившего мимо старикана, направлявшегося в сторону родильного отделения. Мысли в его сознании перетекали одна в другую настолько медленно, что я невольно зевал, беспрепятственно читая с него, как с открытой книги, что можно было сравнить разве что с пустой башкой Фарфарелло, в которой их было раз, два и обчёлся.

 Бывший Вайсс думал…  о разном. О цвете каких-то пятен перед чёрной бархатной занавеской, о странной лёгкости по всему телу, которой, впрочем, было недостаточно, чтобы подняться, о воткнутых в вены иголках, через которые поступало лекарство…  А я…  а я, порядком устав от его незанятного бреда, уже успев вдоль и поперёк перекопать его мозг и разложить по полочкам то, что было нужно / интересно / стоило внимания, решил заняться предсказанием.

 Да, я не шучу…  и не достаю с чрезмерно важным видом потрёпанную колоду карт. Просто постепенно ухожу в себя, сосредоточив взгляд на ровном и спокойном лице Абиссинца, лежащего в трёх метрах от меня. Никаких скрытых способностей к предсказанию будущего у меня не было, нет и навряд ли будет. И Брэду в голову никогда не приходило обучить меня нескольким своим приёмам в виду невозможности, жадности, а может и банальной лени. Einfach я размышляю, просчитываю возможные варианты, пытаюсь с помощью логики, которую вездесущий Кроуфорд как-то посмел назвать "воистину женской", что-то для себя решить, как-то угадать счастливый номер, на который упадёт подброшенный крупье белый пластмассовый шарик.

 "Можешь ли ты быть этим номером, Ран?", - спрашиваю не его, а себя, задумчиво теребя прядь своих волос, то накручивая её на указательный палец, то поднося ко рту, чтобы зажать между губ. Привычка. Дурная привычка, которая всегда бесила слишком щепетильного в плане личной гигиены Наги. Становится холодно, и, застегнув две верхние пуговицы на пиджаке, я мимолётом отмечаю, что Айя, Ран, Абиссинец, как его не называй, не чувствует ровным счётом ничего, доведён до той кондиции, когда из мягкого пластилина можно слепить всё, что угодно: потрясающего любовника, профессионального слепого киллера, слухи о котором слишком быстро распространятся в нужных мне кругах, отличного и преданного друга, даже слугу, который будет покорно выполнять всё, что ему скажут.  Vortrefflich, у меня впереди ещё целая ночь, чтобы решить, каким он станет…

 Будет ли он, первое время натыкаясь на окружающие его предметы, жить в моём доме? В Доме, купленном запасливым Брэдом, в Доме, который Вундеркинд умудрился обставить изысканной мебелью, не отходя от своего рабочего стола, в Доме, на стенах которого Фарфарелло планировал написать что-то вроде Male parta male dilabuntur в знак протеста, узнав о специально оборудованной для него комнате. Может быть…  как знать…  определённо, будет.

 Но в каком качестве? Слуга? Коллега? Любовник? Смешно…  

"Эй, Ран, я тут твою судьбу, между прочим, решаю, а ты знай себе, тихо сопишь в подушку".

"Отвали", - единственная мысль, оставшаяся в его голове…  может быть?

 - Ран?

 - Ммм?

 - Сколько будет дважды восемь?

 - Шестнадцать, псих.

И всё ещё одна мысль…  "Отвали".

 - Как ты… ? - я даже привстал в кресле, озадаченно смотря в сторону единственного человека, которому удалось обмануть меня.

 - Отстань.

 

***

 Он медленно, но упорно шёл на поправку, проводя всё своё время в кровати, категорически отказываясь даже подниматься для коротких, но необходимых ему прогулок. Я стал сиделкой. Смешно? Нет? И мне не очень…  терпеливо отбивался от его ослабевших рук, чтобы, мысленно связав по рукам и ногам, переместить в кресло и выгулять по парку, как нашкодившую собаку, держа на телепатической привязи.

 Я ходил по виляющим дорожкам между вековыми дубами и клёнами, толкал перед собой инвалидную коляску, нёс обычный для меня информационный хлам, будь то обсуждение подробностей сексуальной жизни восьмидесятилетнего старичка, или сплетни недели - новой интрижки главврача клиники с несовершеннолетней пациенткой. Ран морщился от обильного потока грязного белья, который я с огромным удовольствием выливал на него, чтобы полюбоваться на презрительно поджатые губы или нервное постукивание пальцами по подлокотнику кресла, когда я перегибал палку.

 Странно, но он терпел моё присутствие, ни разу не подав голоса, чтобы сообщить о том, что я могу убираться на все четыре стороны. Возможно, не хотел оставаться один, возможно, чувствовал себя обязанным, а с его извращённым понятием о чести я мог не сомневаться, что он наступит себе на горло, но долг отдаст. Он по прежнему думал о разном…  но не о том, что я пытался отыскать в его открытой для меня голове, чьими-то старательными усилиями превращённую в забавный омут, который я с явным удовольствием погружался для новых поисков более содержательных мыслей, чем пережевывание утреннего завтрака и симпатия или антипатия по отношению к очередному венику, которые я регулярно заимствовал у проходящих мимо счастливых отцов.

 Это стало своего рода традицией: как только я ставил на тумбочку у его ложа вазу с новым букетом, он тянул руку к ближайшему из цветков, осторожно вынимал и долго изучал. Пальцами, губами, обонятельными рецепторами…  всем, чем мог, всем, что заменяло ему утраченное зрение. Хризантемы, тюльпаны, розы, лилии, орхидеи, за всё время, проведённое в больнице, он успел прочитать мне массу мысленных лекций о том, что значит тот или другой цветок. Приветливость, объяснение в любви, страдание, скромность, красота - значений было много, но, как-то прихватив для него гортензию, я стал каждый день приносить один и тот же цветок. Я уже говорил, что люблю символичность?

  - В следующий раз захвати колокольчик, - пробормотал он, отворачиваясь от меня, как будто чувствуя, что я испепеляю взглядом его лицо.

 - Зачем? - усмехнулся, настойчиво вламываясь в его мозг, чтобы перекопать и вытрясти ответ раньше, чем он соизволит рассказать о его значении.

Конечно, он не ответил…  и, конечно, я не отыскал ни единого упоминания об этом растении - со временем, я начал привыкать к тому, что если Ран не позволяет мне прочитать то, что хочу, пытаться дохлый номер.

 

***

Он был сексуален, он, мать его, был чертовски эротичен, и каждое его движение, будь то усталый жест руки, призванный заправить мешающую прядь волос за ухо, или прикрытый ладонью рот во время зевка, был умопомрачительно красив. Я хмуро смотрел на него всё то время, что был рядом, а это почти двадцать четыре часа в сутки. Откуда такое самопожертвование? О…  я утверждал, что это просто скука, что намного разнообразнее проводить время, копаясь у него в голове, а не смотря очередную тупую комедию по телевизионному ящику. Правда? Конечно, нет.

 Я всё ещё размышлял, пытался найти ему место в своей жизни, чтобы не чувствовать себя ни ответственным, ни привязавшимся. Воспроизводил в своём мозгу любые возможные варианты нашей совместной деятельности, но, не получая никакого удовлетворения, стирал всё новые мини-сцены из своей памяти.

 Киллер. Я хотел вернуть его к прежней жизни, сделать из уже обработанного материала золотую рыбку, с которой было бы не только приятно, но и очень удобно работать. Он мог бы стать смертельным оружием даже без катаны - с его неизвестно откуда взявшемся другим видением мира, которое помогало ему не опрокидывать на себя посуду и не набивать шишки во время прохода через дверной проём. Я бы вложил в его руки самурайский меч, внушил что-то такое же псевдо-благородное, как и Критикер и, с комфортом устроившись в любимом кресле, зарабатывал деньги. Практически идеальный вариант, но…  зачем мне игрушка, которую я с лёгкостью могу сделать даже из лечащего врача, кое-где подкорректировав, кое-где поднатаскав?

 Слуга. Одеть его в кожу или, наоборот, во что-то до смешного розово-гламурное. Вручить метелочку для пыли, пылесос, кучу флаконов с моющими средствами, да парочку поварешек - готовить и убирать он может, раз его квартира, которую я навестил буквально на вторую ночь после нашей милой драки, не заросла в грязи. Приходящих гостей, если бы такие случались, ждал бы слепой лакей, услужливо подставляющий руки, на которые по всем законам жанра обязаны падать дорогие пальто и норковые шубы. Особо полюбившимся партнёрам я бы предлагал чашку кофе, вкусное, и даже не отравленное пирожное, да не менее вкусного и сладкого Рана Фудзимию на десерт. Он бы покорно устраивался между расставленных в стороны ног, опускаясь на свои худые колени, и принимался ублажать моих "друзей", осознавая только одно: он делает это потому, что так правильно, потому, что я, его новый Бог, хочу этого. Не только звучит, но даже думается отвратительно.

 Любовник. Он был рождён для того, чтобы доминировать, чтобы подчинять, побеждать, брать силой то, что хочет. Лишь слишком сильно выраженное чувство чести, понятия справедливости и верности, мешало ему сметать на своём пути соперников, чтобы достигнуть своей цели, добиться желаемых людей любой ценой. В шестом классе это была милая китаяночка, родители которой бежали из страны вместе с ней, чтобы уже через полгода осесть в Японии. Юка мило улыбалась, сверкала своими большими раскосыми глазками, весело махала рукой, каждый вечер, после школы, уезжая на автобусе домой. Ран молча вздыхал, смотрел на игру солнечных зайчиков в её тёмно-коричневых волосах, но боялся даже подойти, просто приветливо приподнимал уголки губ, когда она пробегала мимо, бросая на него короткие, но дружелюбные взгляды. За год до выпускного, когда Юка, полностью созрев для взрослой жизни, начала крутить хвостом перед самыми завидными парнями школы, он выл от бессилия в подушку, потому что его угловатость, забитость, внешняя неуклюжесть и неловкость казались ему теми препятствиями, которые никогда нельзя было преодолеть, чтобы получить её - королеву школьного бала. Девчонка, превратившись из умной скромницы в обычную шалаву, коллекционировала молодых людей, но на него, вполне состоятельного и перспективного жениха, внимания не обращала. Смотря на то, как она один за другим, перебирает всех его друзей, Фудзимия начинал злиться…  на них, на всех тех, кто прикасался к сокровищу, принцессе, его принцессе с ярко накрашенным лицом и вычурно одетым в латекс телом. А ведь стоило только перехватить её где-то на полпути домой, прижать к стене и…  разочароваться, понять, что женщины, такие женщины, в какую медленно выросла она, уважения и любви не заслуживают. Их можно желать, вожделеть, дико хотеть, но любить, отдавать свою душу тем, кто продаётся за хорошее положение, или ещё хуже - деньги, нельзя.

 Я мог бы продолжить подчинять его дух, мог бы сделать то же самое, что и все его предыдущие партнеры, которых оказалось довольно много для такого ледяного бастиона…  но…  чёрт возьми, я ломаю только тех, кого стоит сломать, пока они не сделали это сами. Ран, хрупкий, почти хрустальный внешне, прогибался под теми, кто дарил ему нежность и ласку, принимал хорошее отношение, никогда не говоря вслух, но на самом деле по-своему влюбляясь в каждую из своих любовниц и любовников. Он, скрепя зубами, ложился под сильных, надеясь получить от них то, что когда - то не получил от глупой девки…  а я…  я бы не получил нужного удовольствия от осознания простой истины: трахать бездушную оболочку когда-то запутавшегося в себе парня - всё равно, что молча спускать себе в кулак.

 

***

  Я бесшумно поднялся с кресла, в два шага оказываясь рядом с его кроватью. Потянулся к жалюзи, чтобы пропустить в палату ровный оранжевый свет луны - сегодня слишком большой, как будто притянутой за нос поближе к земле каким-то шутником. Холодные лучи, просочившись через окно, безразлично скользнули по умиротворённому лицу Рана, устраиваясь у него на груди, совсем рядом со сцепленными в замок руками. Запретив врачам в самом начале снимать с него бандану, я позже приказал заменить её на что-то более незаметное и подходящее…  не знаю, почему просто не снял её с его головы, наплевав на стойкое нежелание Фудзимии показывать то, что осталось от фиолетовых глаз.

  Я разбудил его. Случайно, а может, и нет, задев локоть в попытке поправить одеяло, чуть сползшее в бок, даже не смотря на то, что спал он очень спокойно. Не мучался ни кошмарами, ни бессонницей - это мой дар мог ему обеспечить. Здоровый сон без сновидений, такая же темнота, которую он видит постоянно, разве что чуть более мягкая и по-своему уютная. Ран был благодарен, я знал это так же хорошо, как и то, что его любимым цветом был чёрный, а любимой едой утка в остром соусе. Как-то притащив с собой несколько пакетов из китайского "Take away" за углом, я удивился, став свидетелем того, как обычно меланхоличный в процессе приёма пищи Фудзимия с жадностью набросился на коробку с кебабом из утки.

 Дыхание Рана сбилось, стало более порывистым и неровным - мне, как человеку, который провёл, наблюдая за ним, слишком много ночей, сразу же стало понятно, что он тихо и неподвижно лежит, стараясь ничем не выдавать факта своего бодрствования. Возможно, он чувствовал на себе мой изучающий и внимательный взгляд, неторопливо рассматривающий каждую линию на его лице, застывшем каменной маской изваяния. Возможно…  но мне было по-своему наплевать.

 Я уже решил, вывел нужную для хорошей жизни форуму, нашёл место для Фудзимии, и теперь нависал над ним, слонявшись к кровати, испепеляя взглядом бледные в темноте помещения губы. Я не хотел его поцеловать, нет. Я не хотел его тела…  не сейчас, когда он по цвету лица больше походил на труп, а не живого человека. Я бы уже никогда не посмел его ударить, тем более добившись мизерного, неустойчивого, почти прозрачного, но доверия. Я, Я, Я, Я, Я, везде было это пресловутое Я…  и я просто хотел…  хотел сделать его всем.

 

***

 Когда он выйдет из больницы, я приведу его к себе, возьму всегда холодную руку в ладонь и проведу по дому, открывая двери в каждую из комнат, предоставляя ему самому сделать выбор - решить, в какой спальне он обоснуется. Он не будет спорить, не будет, слишком сильно сжимая рукоятку трости, кричать, что я могу идти со своим предложением куда подальше…  просто вздохнёт, посчитав мои действия прелюдией к оплате…  даже подумает о том, что я пытаюсь приручить котёнка, чтобы позже выкинуть его на улицу, ранив намного глубже, чем мог бы это сделать с помощью оружия…  подумает, но всё же останется.

 Мы вместе пройдёмся по двум этажам квартиры, вместе исследуем каждый уголок и каждую подсобку, но в конце концов он сделает именно то, что я буду от него ждать - прошепчет "спасибо" и выберет для жизни бывшие апартаменты Кроуфорда. Почему? Только там есть огромные стеллажи с книгами, по корешкам которых можно бесконечно долго водить подушечками пальцев, наслаждаясь ощущением трения кожи о старые переплёты. Только там есть ковёр с высоким ворсом в шесть сантиметров, настолько мягким, что пройтись по нему босиком всё равно что прогуляться по облаку. И, наконец, только там есть цветы, несколько полузасохших растений в больших кадках, за которыми он станет ухаживать, бережно стирая пыль с широких зелёных листьев, медленно, но верно воскрешая как их, так и свою уверенность в том, что жизнь иногда может быть приятной.

Я лично открою дверь в офис врача, который когда-то лечил его сестру Айю, чтобы потом, с самой насмешливой, но гордой улыбкой, проследить за тем, как дрожащего от испуга мужчину пронзает острое лезвие катаны. Я лично отыщу электрика, который не успел вовремя починить старый генератор и потерял бесценные восемь с половиной минут времени. Я, с видом довольного своим творением Бога, буду перешагивать через изрубленные тела тех, кто когда-то перешёл дорогу моему другу.  Да, другу…  единственному, неповторимому, прекрасному, опасному, верному, но никогда окончательно не подчинённому моей воле. Так далее, до тошноты, но если кто-то посмеет даже подумать о том, что друзья не могут заниматься сексом, я опять-таки лично взорву мозг этому глупцу.

 Мы будем срывать с себя одежду, торопливо пытаясь расправиться с пуговицами на рубашках, потом просто отрывая их, резко дёргая тонкую ткань, слыша её треск, но всё равно не отстраняясь друг от друга. Поцелуи будут грубыми, горячими, почти животными, он будет кусать мои губы: до крови, шипения, моих стонов, не то боли, не то удовольствия. Солоноватый вкус крови, смешанный с его сладким неповторимым вкусом, будет казаться мне самым лучшим из тех, что я пробовал, и я в тысячный раз поблагодарю всех ангелов и бесов за то, что в тот судьбоносный вечер не ушёл из бара слишком рано.

 Ран с силой прижмётся к моему телу, бёдрами в бёдра, твёрдым членом в разгорячённую плоть. Тыльной стороной ладони будет гладить по лицу, торсу, груди, мокрой, влажной, часто вздымающейся из-за судорожного дыхания, которое контролировать будет не под силу даже мне - уже достаточно опытному и изощрённому в искусстве любви. Губами прикоснётся к моей щеке, языком скользнёт по приоткрытому рту, и снова мягкими нежными половинками поцелует лицо. Подбородок, скулы, лоб, глаза…  глаза, которым он мысленно, в глубине души, всё же будет завидовать.

 Крепко обхватив руками за талию, заключив в надежный круг, я буду наслаждаться тонкостью и хрупкостью его тела, шаловливо пробегаться пальцами по линии позвоночника, чуть царапая ногтями, заставляя, как  самого настоящего котёнка, выгибать спину…  выгибать спину и стонать, стонать, стонать, тысячу раз выдыхать моё имя, почти мурчать от ощущения защищённости, но не порабощённости.

  Я дам ему возможность доминировать, не выдержав, подтолкну его к кровати, но с покорностью воспитанного ребёнка, позволю собой руководить. И он возьмёт…  возьмёт то, что я ему предложу, будет шептать "Шульдих", вбиваясь в меня с тем жаром и страстью, которые я искал у всех тех, с кем спал, но так и не нашёл. Позже, лежа на смятых простынях, он неуверенно устроит голову на моей груди, ещё не осознавая того, что я убить готов за этот жест, за его длинные стройные ноги, переплетённые с моими, за ловкие руки, выписывающие какие-то рисунки на моей коже пальцами, даже за его волосы неестественно красного цвета, щекочущие мне нос, когда он будет шевелить головой, пытаясь устроиться удобнее.

 Он не скажет "люблю", ни разу, даже перед смертью, которая по моим расчётам должна наступить лет через пятьдесят-шестьдесят, не услышит от меня признания. Он просто будет рядом…  на кухне утром, делая мне крепкий кофе, в гостиной вечером, слушая аудиокнигу рядом с камином, придвинув кресло как можно ближе к источнику тепла, на работе ночью, верной тенью следуя за моими шагами, по слуху, запаху. Он будет моим. Моим персональным убийцей, помощником, партнёром…  будет тихо выть, плавясь под моими прикосновениями, пытаясь поймать мои руки, слишком верно и быстро находящие нужные участки на его теле. Он будет всем. А я…  а я буду просто Шульдихом.

 

***

  - Ран? - я бесцеремонно потряс его за плечо, прекрасно зная, что Фудзимия не спит.

 - Ммм?

 - Можно, я поставлю на тебя?

 




-На главную страницу- -В слэш по "Гарри Поттеру"-