Остров Безымянных Богов

Автор: Creatress (createfick @mail.ru)
Фандом: Yami No Matsuei
Пейринг: Мураки/Цузуки
Рейтинг: R
Жанр: action, romance/angst
Summary: Цудзуки попадает на загадочный Остров, жители которого приносят человеческие жертвы Богам, не имеющим имен.
Disclaimer: Герои, чьи имена покажутся вам знакомыми принадлежат не мне, а тем, чьи они по праву. и денег я за это не получаю.
Размещение: О размещении этого фика на других сайтах просьба сообщить
Отзывы приветствуются :)



Что-то билось и яростно гудело. Вертолет сильно раскачивало в воздухе. Обе боковые дверцы были сорваны, и ветер беспрепятственно выдувал кабину наизнанку. Шквальные порывы были настолько мощными, что время от времени Хисока мог бы поклясться, что вертолет вот-вот перевернется и полетит вверх тормашками.

            Исчезнуть... Это было бы самым мудрым. И будь они в обычных обстоятельствах... где-нибудь в Токио... или в Киото... или, на худой конец, даже в Канагаве, они именно так бы и сделали. Но они были не в Токио, не в Киото и даже не в Канагаве. И они не могли исчезнуть.

            Вертолет кидало безжалостно.

- Держитесь!- проорал Мики, стараясь перекричать ветер. Он обернулся к ним, и вертолет, оставшись, по сути, без управления, резко пошел на снижение, а потом так же резко подпрыгнул вверх, как разыгравшийся котенок за игрушкой, - Круто. Я и не знал, что на вертолете можно делать такие фигуры высшего пилотажа! - длинные уши торчали по бокам громадных наушников. У Хисоки потемнело в глазах, он с трудом сдерживал подступающую прямо под горло тошноту. Во рту похолодело, как всегда непосредственно перед рвотой. Он никогда не жаловался на вестибулярный аппарат, но сейчас его укачало вдребезги. Цудзуки, судя по его побледневшему лицу, тоже был не против, чтобы Мики обошелся без высшего пилотажа. Один только Такаши, из-за которого собственно они и оказались там, где синигами делать совершенно нечего - около Острова Безымянных, спокойно сидел между ними в глубоком обмороке, - Я бы на вашем месте пристегнулся! - снова повернулся к ним длинноухий пилот, и вертолет вновь выполнил пантомиму "котенок и веревочка". В этот момент Хисока был готов убить чертового эльфа, - И пристегнул бы нашего сонного друга! Вы же не хотите, чтобы после всей этой возни он вывалился из кабины!

- Мы не можем пристегнуться! - закричал в ответ Цудзуки, - здесь нет ремней безопасности!

- Проблема! - безмятежно заорал Мики, - Надеюсь, бережливость Тацуми не отольется нам слишком сурово! О-паньки! Ну, теперь держитесь!

            "За что держаться?"- хотел спросить Хисока, но не успел. Вертолет, видимо, решил продолжить упражнения театрального мастерства. Теперь действие определялось как "полоумный щенок играет". Он прыгал, нырял, вертелся вокруг собственной оси. Мастера мирового уровня не могли бы выполнить всех трюков, которые (больше по воле ветра и собственному желанию, чем по сознательному намерению пилота) вытворял их крошечный вертолетик с сорванными дверцам.

- Мики! - отчаянно закричал Цудзуки эльфу, сражающемуся со штурвалом, - мы не туда летим! Нас несет прямо к Острову Безымянных! Еще немного и мы попадем в Охранную Полосу!

            Эльф повернулся и на месте обычной безмятежности Хисока увидел усталость.

- Я знаю, Цудзуки. Но мне ничего не сделать. Ветер слишком силен! Держитесь!

            "За что держаться?"- хотел спросить Хисока, но опять не успел. На смену дикому шуму внезапно пришла тишина. То есть ветер-то выл по-прежнему, и также ревело море, но что-то исчезло. Всего секунда понадобилась Хисоке, чтобы понять, что это было, и он похолодел. Моторы молчали. Винты замерли. Погасли все панели управления перед Мики.

            Вертолет с ужасающей скоростью летел к темной поверхности моря. Не нырял туда-сюда, как раньше, а просто камнем падал вниз.

            Очередной шквал ветра опрокинул кабину почти набок. Тело Такаши сдвинулось и тяжело навалилось на Хисоку. Тот, не успев даже понять, как такое происходит, соскользнул с кожаного кресла в темноту падения.

- Цудзукииии!

Напарник едва успел схватить его за запястье через бесчувственное тело Такаши. Но втащить два тела назад у Цудзуки сил не хватало.

- Мики!

- Я пытаюсь что-нибудь сделать - спокойно сказал тот, через плечо посмотрев на возню на заднем сидении, - но особо не рассчитывайте. Довольно трудно управлять вертолетом, в котором не работает ни один двигатель.

            Они все падали. Сколько это длилось? Десять секунд? Двадцать? Хисоке казалось, что проходят часы. Ноги болтались в пустоте. Сверху давило тяжестью тело Такаши. И только рука Цудзуки до синяков, стискивавшая тонкое запястье, удерживала от падения в воду. Он чувствовал страшную беспомощность, и его охватила паника.

- Цудзуки... не отпускай меня... пожалуйста...

Его напарник выдавил улыбку.

- Не бойся... Я тебя не отпущу...

            Второй рукой он держался за спинку кресла. Хисока знал, что Цудзуки его не выпустит, но сколько он сам сможет продержаться? Под тяжестью двух тел синигами постепенно сползал вниз. И значит должен прийти момент, когда пальцы, держащиеся за кресло, неминуемо разожмутся...

            Лобовой удар ветра, налетевшего от Острова, отбросил их назад. И вдруг заработали двигатели.

            Мики судорожно выкручивал штурвал, стараясь выровнять вертолет.

- Держитесь!

            Машина резко накренилась теперь уже на левый борт. Хисока и Такаши пулей влетели назад в кабину. Цудзуки, не удержавшись, от сдвоенного толчка упал в проем сорванной дверцы. Он не успел ни за что ухватиться - только ногти скользнули по кожаной обивке.

- Мики! - истошно закричал Хисока, но эльф и сам уже все понял. Вертолет, жалобно протестуя, резко снижался. Мальчик с замиранием сердца смотрел, как в темноту летит фигурка Цудзуки.

            Вниз. Вниз. Вниз. Будет конец этого ужаса?

            Цудзуки достиг воды.

            Внезапно в том месте, где синигами коснулся воды, вспыхнуло зеленое пламя, обрисовав огромный знак. Злой знак. Хисока никогда раньше его не видел, но чувствовал идущую от этого зеленого символа чужую силу. И в центре этого знака оказался Цудзуки. Будто распятый на тонких светящихся линиях и почему-то не уходящий под воду.

            С легкой вспышкой символ исчез. Вместе с синигами.

            Мики и Хисока отчаянно смотрели на бескрайнее море под ними, но ничего не видели. Шторм улегся мгновенно. Поверхность воды была абсолютно ровной. И абсолютно пустой. Безо всяких признаков (физических, магических или эмпатических) незадачливого синигами...

*                      *                      *

- Хисока... Хисока... Хисока!

            Он проснулся, резко вырванный из кошмара сна. Все тело мокрое от ледяного пота, в желудке застыл ком страха, а горло было чем-то забито. Вечером он все-таки не выдержал и расплакался, с головой укрывшись одеялом, и теперь дыхание его было хриплым, а рот и нос, казалось, наполненными сырой ватой.

            Хисока вздохнул и отнял руки от лица. На его кровати сидела Авари с обеспокоенным выражением на лице.

- Ты кричал, Хисока. Тебе приснился кошмар... опять?

Он кивнул.

- Мне опять снится, как все... это... произошло... Мне все время это снится... И я все время думаю о Цудзуки... Он погиб, пытаясь меня спасти... из-за меня...

Авари жестом остановила его. В открытое окно лился бесконечный поток равнодушного лунного света. Он высинял мебель в комнате мальчика, и блестящие черные волосы Авари превращались в темно-голубые. Она положила руку Хисоке на голову.

- Не надо так думать. Цудзуки очень любил тебя, и я уверена, что если бы ему предоставили право выбора, он бы поступил именно так. Ты не виноват в том, что произошло. Никто не виноват. Такова судьба и мы ничего не можем здесь сделать. И не могли.

- Я знаю, - со слезами в голосе воскликнул Хисока, - но меня это не утешает! Я все равно виню себя.

- Это естественно. Чувство вины эмоционально, а не рационально. Его нельзя победить, просто сказав себе, что ты не причем. Твой разум может и поверить, но твое сердце все равно будет говорить тебе обратное.

Хисока еле слышно всхлипнул. Была еще одна мысль, которая грызла его не хуже голодного пса. Авари внимательно посмотрела на него.

- Тебя волнует что-то еще. Скажи, Хисока. Здесь сейчас нет твоего личного горя - оно наше. Мы все жалеем Цудзуки: и я, и Ватари, и Мики, и Вакаба, и Гусе-сины, и даже шеф, хотя лучше позволит забрать все сладкое из холодильника, чем признается в этом.

- Есть... еще кое-что... - он замолчал, и Авари ободряюще кивнула ему - ... Я боюсь, что мы... поторопились... оставили его без помощи... Я хочу сказать... тела Цудзуки никто не видел... - он не мог заставить себя высказать эту болезненную мысль до конца, но Авари никогда не была идиоткой и не нуждалась, чтобы ей все разжевывали.

- Ты думаешь, что он может быть жив?

- Да, - неслышно выдохнул Хисока.

Авари смотрела в светлый квадрат окна.

- Я не буду говорить, что это невозможно. Мне хочется надеяться, и я не хочу лишать надежды тебя. Я могу только повторить, не вини себя. Вы все равно не отыскали его тогда, только погибли бы сами. Мы пытались искать его в море в том квадрате, пытались засечь телепатией или эмпатией, но и Граф ничего не смог сделать. Даже его собственные шикигами не чувствуют больше Цудзуки. Остров Безымянных достаточно силен, чтобы убить любого синигами. Верь, Хисока, но, по правде говоря, шансов почти нет. А теперь ложись. Сегодня был тяжелый день, а завтра будет еще хуже.

            Хисока покорно начал устраиваться под одеялом.

- Я разбудил тебя криком? - извиняющимся тоном прошептал он, чувствуя усталость, волнами катящуюся от Авари.

- Нет. Я еще не ложилась. Готовлюсь к завтрашнему дню - Граф будет снимать с меня шкуру. Спи, мальчик. Я посижу с тобой, - и пересекла начинающиеся возражения одной фразой, - Если твои кошмары вернутся, должен же кто-то быть в комнате, чтобы сказать им, что ты сейчас не можешь иметь с ними дело, потому что очень занят, так что пусть придут позже. Или еще лучше сгоняют на Остров Неназванных. Я думаю, там есть, кому стоило бы испортить жизнь.

            Через несколько минут в комнате слышалось только ровное дыхание спящего мальчика. Авари сидела на краю кровати. Зеленоватая луна отражалась в ее глазах.

*                      *                      *

            Цудзуки застонал и пришел в себя. Все тело невыносимо болело. Ломило руки, ноги, при каждом вздохе грудь ныла так, что хотелось кричать, а по вискам кто-то с садистской ритмичностью ударял тяжелым молотом. Его сильно тошнило, во рту пересохло, а нёбо как будто рвали раскаленными крючьями на части.

            Он с трудом припоминал, что же произошло. При каждой попытке чуть поднапрячь память, перед закрытыми глазами взрывались кроваво-золотые круги, однако, постепенно необходимые воспоминания вернулись на свое законное место.

            Он вспомнил Такаши и их поездку, чтобы вытащить его душу. Вспомнил вертолет и страшную грозу, разразившуюся так внезапно. Вспомнил порывы ветра, переворачивавшие вертолет. Вспомнил, как выпал из кабины.

            Но даже под страхом смерти, он не мог вспомнить, что случилось потом. Впрочем, сейчас он лежал на твердой поверхности, и вокруг него было абсолютно сухо. Неужели Хисока и Мики все-таки вернулись за ним тогда? Значит он в лазарете, под неусыпным надзором Ватари. Цудзуки чуть улыбнулся и попытался перевернуться набок.

            Однако уже через секунду его мысли вновь заработали. Если он в лазарете, тогда почему лежит полностью одетый? Цудзуки, замирая, ощупал себя ладонью. На нем действительно его обычный костюм, да к тому же еще задубевший от морской соли. Почему поверхность, на которой он лежит, такая жесткая и холодная? Конечно, Тацуми мог реорганизовать лазарет в режиме экономии, но больше всего это похоже на...

            Не обращая внимания на боль, Цудзуки открыл глаза. После того, как все перестало плыть перед ним, он понял, что его худшие предположения подтвердились. Он лежал на каменном полу. Это решило вопрос. Ни из-за какой экономии Ватари его на пол бы не положил. Значит, он не в Мэй-фу.

            Морщась, Цудзуки оглядел помещение. Это была небольшая темная комнатушка, сплошь сделанная из камня: пол, стены, потолок. Дверь, правда, была деревянная, но по виду очень крепкая. Никакой мебели не было, даже скамейки. На одной из стен, почти у потолка виднелось маленькое квадратное окошечко.

            Цудзуки попытался сесть, но со стоном рухнул назад на пол. В грудь словно вбили кол и теперь медленно поворачивали.

            После какого-то времени и количества попыток ему все же удалось сесть, а потом и встать. Цудзуки шатало, как будто он был сильно пьян. Держась за стенки, он подошел к окошку и выглянул. Увидеть он толком ничего не увидел - было темно, но зато услышал звук прибоя. Ветер пах солью и гниющими водорослями. Он был на Острове Безымянных.

            Цудзуки со слабым вскриком осел назад на пол.

*                      *                      *

            Орана вытерла лоб тыльной стороной ладони. Зима на Острове Неназванных была довольно холодной, а одежда жрицы легкой: и зимой, и летом одно и тоже просто белое платье и черный шерстяной плащ.

            К крепости подниматься приходилось в гору, но ледяной ветер с темного моря высушивал пот на лбу, так что ее жест был скорее привычкой, чем носил практический смысл. Старик-раб встретил ее у ворот.

- Жертвы готовы? - небрежно бросила Орана, проходя мимо него.

- Двадцать человек, жрица.

-Куда так много? Шестнадцати вполне хватило бы.

- Десять рыбаков потерялись в море. Их принесли Стражи. Пятерых прислал Король-Бог в знак признательности и уважения. Две девочки из маленьких служанок попытались бежать. Двоих прислали с Архипелага.

- Это девятнадцать. Кто еще один?

- Его призвал Знак.

- Знак?

- Он упал в воду и Символ Неназванных, - при этих словах старик чуть повернулся в сторону Храма, - приняв его внутрь себя, принес его сюда.

Орана кивнула.

- Для праздника выберем шестнадцать лучших.

- А остальных приносить в жертву не будем?

- Почему же? Будем. Безымянным, - Орана повернулась к Храму, - нужно много крови.

            Старик, покашливая, вел Орану по каменным коридорам, открывая одну камеру за другой. Орана смотрела каждого узника говорила рабу, кого убьет лично Жрица Храма, а кто останется для жертвоприношений после праздника. Это была ее работа.

            Наконец последний.

- Что с ним?

- Наверное, воды наглотался, жрица. Да и замерз - море-то студеное. Лежит без сознания.

            Орана носком ботинка перевернула лежащее тело. Молодой юноша, лет двадцати пяти. Красивое лицо, разве что излишне бледное, но это от холода и потери сознания.

- Приведи его в чувство - чуть брезгливо сказала Орана.

Старик, кряхтя, нагнулся и, приподняв лежащее тонкое тело за рубашку, с размаху начал бить юношу черной узловатой рукой по щекам. Голова пленника моталась из стороны в сторону, но в сознание он не приходил. Старик посмотрел на Орану, та равнодушно пожала плечами. Раб резко выкрутил оба запястья юноши в противоположные стороны. От боли тот пришел в себя и открыл глаза. Оране показалось, что они фиолетовые, но она особо не присматривалась. "Он просто еще один. Просто шестнадцатый". Она в двадцатый (слава Неназванным, последний) раз огласила приговор.

            Юноша что-то сказал на незнакомом Оране языке. Похоже, он не понимает гахрбрихского наречия. Что ж тем лучше для него. Орана кивнула рабу, чтобы он связывал жертву. Этот мальчик достоин завершать праздник.

*                      *                      *

            Резкая боль в запястьях вырвала Цудзуки из темного марева обморока. Он с трудом сел на каменном полу и разлепил веки. Голова безжалостно болела, кроме того, он не мог пошевелить руками. Ощущение было такое, будто ниже запястий все онемело.

            Над ним склонялся высокий старик с черной от времени и ветра кожей. Рядом стояла женщина в черном плаще.

            Старик что-то сказал женщине на каркающем наречии. Та не удостоила его даже взглядом и, повернувшись к Цудзуки, начала какой-то длинный монолог, явно обращенный к растерянному и испуганному синигами. Цудзуки тщетно вслушивался в непонятную речь, пытаясь услышать какие-нибудь знакомые слова, однако перебивать женщину не решился. Когда она, наконец, закончила, Цудзуки тихо, уже понимая, что ничем хорошим для него это все не светит, сказал:

- Прошу прощения, но я не понимаю вашего языка.

            На секунду ему показалось, что в голубых глазах женщины мелькнуло облегчение. Жертва не понимала своего палача, и это снимало с последнего часть ответственности. Она отвернулась и что-то сказала старику.

            Тот кивнул и, вытащив веревку, начал тянуть руки Цудзуки назад. Синигами понимал, что сопротивляться глупо, но приступ паники, охвативший его, заставил забыть о благоразумии. Он вырвался из веревочных объятий и отпрянул в сторону от старика, сколько позволяло измученное тело. И тут же получил такой удар по лицу, что пролетел полкомнаты и с размаха врезался затылком в каменную стену. Старик подошел, и, неизвестно откуда взявшаяся палка с расширением на конце, вроде молотка, с силой опустилась прямо в солнечное сплетение. Цудзуки, как рыба, хватая воздух раскрытым ртом, чувствовал, как по пересохшим губам неудержимо бежит поток крови. Воздух до легких не доходил, и они горели, как в огне. Цудзуки, задыхаясь, стал переворачиваться набок, и снова молоток врезался в его тело, определенно метя во внутренние органы. Боль, разрывавшая на части не давала ни двинуться, ни вздохнуть, сил не было даже на крик. Цудзуки молча свернулся клубком, перед глазами все потемнело и поплыло, рот был заполнен вязкой кровью. Он попытался подняться, опираясь на руки и колени. Его рвало темной, бурой кровью, заливая ею руки. Молоток ударил сверху по позвоночнику между лопаток. Цудзуки снова рухнул на пол. Еще несколько раз бита обрушилась на ребра. В глазах темнота, в висках работает паровой молот, во рту соленый металлический вкус. Все плывет, все качается... Это снова обморок...

            Орана подняла руку.

- Хватит. Нести его некому, а еще немного и идти сам он не сможет.

            Раб снова вывернул тонкие запястья. Цудзуки пришел в себя. Руки выкручены за спину и связаны. Тело как будто онемело, но и сквозь онемелость проступает боль. Каждый вздох дается с трудом - яростно протестуют, кажется сломанные, ребра.

            Его подняли за веревку, стягивающую руки. Суставы плечей вывернулись - Цудзуки закусил губы, чтобы не кричать.

            Синигами сильным толчком выкинули из камеры во двор крепости и привязали в колонну таких же скрученных людей. У некоторый на лицах были видны свежие кровоподтеки. Женщина и трое рабов погнали колонну с пригорка вниз, подбадривая отстающих кнутом. Пребывание на Остров Безымянных началось.

*                      *                      *

            Цуруко Ямакита вошла в свой кабинет и, подойдя к раковине на стене, начала умываться. Потом критически осмотрела себя в зеркало. Это на сцене она выглядела Королевой, а сейчас из зазеркалья на Цуруко глядела обычная женщина с уставшим лицом, выглядевшая если не старше, то уж ни на йоту не моложе своих 28 лет. Она достала щетку и медленно провела по белым как снег длинным волосам.

            Шевелиться ей особо не хотелось, домой ехать тем более. Ложиться спать, казалось слишком банальным. Можно было, конечно, позвонить Ории. Он тоже, скорее всего, еще не спит - КоКакиРю подразумевает ночную работу. Цуруко уже подняла трубку, но вспомнила, в каком минусе в очередной раз находится счет ее клуба, и после некоторых колебаний поставила телефон на место.

            Значит, остается заняться непосредственно полезной деятельностью. "Магия мысли требует постоянной тренировки" - вспомнила она одного из Магистров. Цуруко по одному проделала все необходимые мысленные пассы: начиная от открытия внутреннего ока и заканчивая переустановкой защитного экрана. Теперь по идее надо бы залезть в чьи-нибудь мысли. Она быстро просканировала первый этаж помещения. За барной стойкой все еще стоял Есико, однако, в его голову ей лезть не хотелось. Она уже один раз пробежалась по мыслям этого внешне скромного паренька, осталась довольна увиденным, но больше желания попадать туда у нее не было.

            Цуруко подошла к окну, увидела какого-то забулдыгу, мочащегося у стены. Перебрала его мысли - тоже ничего интересного, зато теперь с упражнениями покончено и можно воспользоваться самой дешевой беспроводной связью.

            "Прием. Прием. Доктор Кадзутака, отзовитесь. Говорит радиостанция SOS. Повторяю: радиостанция SOS. Выступает специалист, по проблеме спасения наличествующих душ. Вердикт и метеопрогноз в одном флаконе: вашу душу, доктор Мураки, спасти уже невозможно".

"Хватит паясничать, Цуруко."

Та улыбнулась: даже в мысленном общении Мураки она бы узнала из тысячи.

"Как живешь? У тебя все в порядке?"

"Здесь дел еще дня на три, но я думаю, что все удастся."

"Еще бы не удалось. Тебе, Мураки, всегда все удается."

"Бесспорно"

Губы Цуруко снова раздвинулись в улыбке: любимое словечко Мураки. Самоуверенное, но довольно справедливое. Во всяком случае, на памяти Цуруко спорить с Мураки никто не решался. Она не в счет - шутам всегда многое позволяется.

"Самоуверенный пижон. Я имела в виду, что если тебе это удавалось в прошлые четыре раза, почему должно не удастся сейчас"

"Действительно, почему?"

"Ты невыносим"

В ответ пришла какая-то нечеткая мысленная волна. Нечто среднее между "Стараюсь" и "Благодарю". И вполне отчетливое саркастическое хмыканье.

"Как вам не стыдно, Мураки! Я немедленно пожалуюсь на вас гувернантке!"

Ответ большой информационной ценности не представлял.

            Мысленный контакт давно был разомкнут, а Цуруко все еще улыбалась. Надо не забыть позвонить завтра Ории и сообщить ему о состоянии дел их общего знакомого.

            Этот разговор приподнял Цуруко настроение и даже сподвиг продолжить тренировку, повторив все пассы еще раз. В Девятом Магистрате ее учили упражнять свои силы на изначально непробиваемых блоках. Один из самых непробиваемых был Остров Неназванных. Если смотреть внутренним зрением, то на фоне различных мерцающих точек человеческих мыслей, Остров был окутан сплошной чернотой. Если пытаться пробить эту черноту, ощущение было такое, будто с разбегу врезаешься в стену.

            Цуруко проделала упражнение "разбег - стенка" три раза и хотела уже остановиться, но все же "разбежалась" еще раз. Что произошло, она толком не поняла. Ее будто потянуло куда-то через темень, чьи-то горящие глаза и сверкающие молнии.

            Она открыла внутреннее зрение и через туманную дымку, но все же достаточно четко разглядела все предметы. Сомнений быть не могло: через какую-то случайную помеху в броне, она попала на Остров Безымянных.

            Цуруко старалась заметить как можно больше, не уверенная, сколько продержится связь, и вдруг ахнула, не веря своим глазам.

*                      *                      *

            Цудзуки не знал, сколько времени он уже провел на этом Острове. Все происходящее запечатлевалось в его памяти, как ночной кошмар, от которого ему никак не удавалось проснуться. В камере их приковали к стенам длинными цепями за шею и правую руку. Цудзуки насчитал пятнадцать сокамерников, но никто не знал японского, а Цудзуки не мог понять их. Таким образом, он оказался в еще более страшном положении, чем остальные приговоренные. Те, по крайней мере, могли поговорить друг с другом, и, хотя судя по их интонациям ни о чем веселом они не беседовали, это кое-как поддерживало их разум, не давая ему окончательно капитулировать перед надвигающимся безумием. Цудзуки сходил с ума от одиночества.

            Среди заключенных было две совсем маленьких девочки, каждой не больше 10 лет, одетых такие же простые белые платья, что и женщина, читавшая приговор (теперь Цудзуки уже не сомневался, что это был приговор. Причем смертный). Они почти все время сидели молча, как прибитые грозой птички, и изредка плакали.

            Мужчина и женщина, оба высокие, стройные, темноволосые и загорелые помногу и оживленно беседовали, сидя напротив синигами. Высокие и чистые их голоса звучали как-то странно, почти истерически. Время от времени женщина содрогалась всем телом, будто вспоминала что-то неприятное, и разговор их замолкал, чтобы через несколько часов начаться вновь. И иногда в камере слышался даже звонкий, как бренчание мониста, смех женщины.

Еще пятеро человек, две женщины и три мужчины все необыкновенной красоты, сидели, преимущественно не издавая ни звука, глядя прекрасными, но совершенно безжизненными глазами в одну точку.

Последние шестеро (из них одна женщина) все были обладателями простых грубоватых лиц и безыскусных манер. Громко хохотали и так же громко ругались (по мнению Цудзуки). С откровенным интересом рассматривали его и кричали что-то тюремщикам.

            Цудзуки охватила какая-то апатия. Даже боль постоянно сопутствующая ему в эти дни не могла вывести его из этого состояния. Регенерация не действовала, раны почти не заживали, а особенно ему мешали сломанные ребра, из-за которых каждый вздох казался глотком расплавленного металла. Все силы, данные ему как синигами или же "непонятной" врожденной природы были крепко-накрепко заперты в сильнейшем блоке. Даже шикигами вызвать он не мог. Полная беспомощность. Но главное он все время ощущал темную мощь, постоянно давящую на него с невообразимой силой. Она не давала ни думать, ни спать, ни сосредоточится на чем-либо, ослепляя подобно белому огню шаровой молнии.

            Шестнадцати заключенным не так уж долго пришлось делить камеру. Цудзуки с трудом отсчитывал сутки - спать от боли и постоянного ослепления жуткой силой он практически не мог, темные ночи незаметно переходили в мутный морок нечеткого дня, длившегося несколько часов и так же незаметно переходившего в темноту - приходилось ориентироваться на количество приемов пищи. Раз в день кто-нибудь из охраны (или скорее из обслуги - какая нужда стеречь их в этом месте) приносил порцию еды и немного воды. Еда была довольно сытная, но Цудзуки в основном глотал, не ощущая вкуса, просто из сознания, что надо, в конце концов, есть. К тому же постоянно преследовала головная боль и тошнота - ему уже приходило в голову, что удар о каменную стену не прошел даром, хотя какая теперь разница?

            Прошло дня два с того момента, как колонну людей пригнали в эту камеру. Тишина обычно стоящая за стенами тюрьмы вдруг разорвалась. Послышались отчаянные крики, вначале Цудзуки послышалось в них горе и страдание, но чем больше он вслушивался, тем отчетливее понимал: крики эти - приветственные. Из общей массы голосов постепенно вырвался один какой-то клич, довольно отчетливый, даже отрывистый, но воспроизвести его Цудзуки бы не смог. Он гремел, подхваченный множеством голосов. И внезапно стих, будто мгновенно удушенный.

            Тишина стала еще более гробовой чем обычно, и Цудзуки почувствовал, как его начала бить сильная нервная дрожь. Внезапно раздалось какое-то бормотание, так неожиданно и так близко, что он вздрогнул. Одна из девчушек, по-прежнему сидя с закрытыми глазами, цедила что-то сквозь зубы. Ее помертвевшие губы были сизого цвета, между ними виднелся кончик языка. Странные шепчущие звуки вырывались словно не из ее рта. Впечатление было ужасающим. Потом девочка засмеялась, грубым низким хохотом. Все отпрянули от нее в ужасе.

            Резкий высокий голос разрушил ощущение страха. Смуглая женщина что-то быстро-быстро говорила частой скороговоркой, чуть поворачиваясь к окну. Ее торопливый говор успокаивал, что-то доказывая. Она рассмеялась, но не жутким хохотом, а звеняще-заливистым смехом. Девчушка робко улыбнулась в ответ.

            И снова в камере повисла тишина.

            На рассвете, что-то разбудило Цудзуки. Он, во всяком случае, думал, что сейчас рассвет - часы его здесь не работали. Сначала он не понял, почему проснулся, решил, что либо начал задыхаться в ошейнике, либо неудачно повернулся на сломанные ребра. Вдруг синигами услышал пение. Звук долгий, протяжный, исполненный скорби повис в воздухе. Напевное невнятное бормотание, похожее на вчерашний припадок девочки, становилось все громче, громче, доходило до предела, и снова раздавался страдальческий полустон-полупение.

            Заключенные проснулись. Цудзуки заметил, как все они подавлены - не было уже ни разговоров, ни смеха. Тоскливая песнь длилась весь день. Временами Цудзуки удавалось задремать, но ощущение близкой опасности не давало ему расслабиться, и по прошествии нескольких минут вырывало из сна.

            Пение оборвалось с началом ночи. Повисшая тишина производила еще более зловещее впечатление. Ожидание чего-то ужасного сводило с ума.

            Дверь камеры резко распахнулась. Двое охранников с факелами и женщина в черном плаще вошли, ни на кого не глядя. Женщина махнула головой и взяла факел из рук сопровождающего ее мужчины. Тот подошел к одной из девочек, снял с нее цепи и, крепко держа за руки, повел к выходу. На полдороги она обернулась и крикнула:

- Хашгара!

Четырнадцать заключенных ответили ей сдержанным ропотом. У Цудзуки в горле так пересохло, что даже если бы он хотел что-нибудь сказать, то не смог бы.

            Цудзуки, сидевший прямо под окном, встал и выглянул в темноту ночи. Все пространство перед тюрьмой было заполнено людьми и факелами. Посередине был начертан круг, отдаленно похожий на пентаграмму. На возвышении в стороне стояло три кресла-трона. На одном сидела женщина в таком же черном плаще, как и у тех, кого уже приходилось видеть Цудзуки. На другом - мужчина в одеждах серебристого цвета со светлыми волосами, рассыпанными по плечам. Средний трон пустовал.

            Толпа взорвалась яростно-приветственными криками. Стражники тащили девочку, и ее белое платье было хорошо видно в сумерках. Ее повернули на запад, где нечетко вырисовывались очертания огромного здания, похожего на храм. Потом женщина на троне сделала знак, и малышку повели в центр круга. Внезапно Цудзуки понял, что вот-вот произойдет и зачем нужна круг, собирающий энергию.

            Он попытался отпрянуть от окна, не желая видеть расправу, но сделать это достаточно быстро, будучи закованным в цепи, не мог и увидел вполне достаточно. Невыносимый крик боли полоснул его, окрасившееся алым платьице колыхалось в такт судорогам агонии извивающегося под ударами магической мощи тела.

            Цудзуки рухнул на пол, пытаясь заткнуть уши, чтобы не слышать криков нечеловеческой боли, но они все равно доходили до его мозга, обжигая  хуже каленого железа. Крики то стихали, то вновь возобновлялись, и Цудзуки мерещилось, что он слышит треск ломаемых костей. Сколько длился этот кошмар? не меньше нескольких часов. Иногда Цудзуки казалось, что он оглох, иногда - что сошел с ума, а сознание подсказывало, что если еще не сошел, то неизбежно сойдет. И очень скоро. Гораздо скорее, чем его самого поволокут в круг.

            Наконец крики замолчали. Какое-то время стояла тишина, а потом многоголосый ликующий рев толпы означил конец казни. И будто в ответ на него весь Остров ощутимо вздрогнул от подземного толчка. В молчании камеры еле слышно прошептала подружка погибшей:

- Хашгара, Ирвлен...

Цудзуки провалился в черный сон, напоминающий беспамятство, не успев даже услышать, как возобновилось пение-бормотание...

            Кошмарные дни потянулись дальше. Теперь отсчет шел не на тарелки еды, а на жертвы, которые одна за другой уходили в последний путь с робким "хашгара" на губах. И даже Цудзуки уже понимал его смысл. It's good-bye.

            Наученный горьким опытом синигами к окну старался больше не подходить, но все пять чувств сейчас приносили ему только страдание. Как он ни старался, спрятаться от собственного воображения, услужливо подкидывающего самые жуткие картины, не получалось.

            Некоторым удавалось даже спать под страдальческие крики пытаемых, но Цудзуки не мог уснуть ни под крики, ни под песни. От боли, голода, жажды и бесконечного ужаса в нем уже не оставалось места ни для ощущений, ни для мыслей. Один лишь раз свежая мысль позволила его мозгу немного скинуть пелену тумана. Это была мысль о его друзьях. Что с ними, спаслись или сейчас так же сидят где-нибудь и ждут смерти? Цудзуки мог только надеяться. "Хоть бы с ними все было в порядке. Хисока не вынесет такого заключения, ведь ему как эмпату придется умирать с каждым приговоренным".

            Тринадцать человек вышли из камеры, тринадцать подземных толчков сопроводили их смерть, тринадцать раз кто-нибудь в камере, обращаясь к только что умершему, говорил: "хашгара". И Цудзуки с печалью думал иногда, что с ним и попрощаться-то будет некому - он по-прежнему ощущал себя заключенным в сумасшедший дом, день и ночь слушая неясные слова на непонятном языке.

            Тринадцатой увели девушку со звонким как бубен смехом. Она не кричала во время казни. Только смеялась. Но этот заливистый смех ее пугал сейчас Цудзуки. Он звенел-звенел, не смолкая ни на секунду.

            Их осталось в камере трое. Кроме Цудзуки еще женщина и мужчина из шестерых простых крепко скроенных людей.

            После тринадцатого толчка, возвестившего о смерти девушки, Цудзуки, кажется, все-таки заснул. Да так, что не проснулся ни от пения, ни от прихода охраны, ни от тихого, но рокового: "хашгара". Когда он проснулся, их было двое: женщину уже увели.

            Ночь и день прошли в кошмаре, который уже начал становиться обыденностью. Четырнадцатый раз дрогнул Остров.

            Одно время Цудзуки казалось, что рано или поздно он будет готов отдать все, только бы его увели следующим и избавили от невыносимого ожидания. Теперь их было в камере двое, и одного из них заберут с заходом солнца.

- Хэ-хой - негромко сказал мужчина, сидящий напротив Цудзуки. Синигами удивленно на него посмотрел, до этого времени никто не прилагал ни малейших усилий, чтобы заговорить с ним.

- Шатхар - ткнул себя в грудь мужчина. Через мгновенье Цудзуки понял, чего от него хотят.

- Цудзуки - в свою очередь представился он.

Мужчина кивнул, на его обветренном лице появился проблеск улыбки.

- Ухем хит хашгара? - слова по-прежнему непонятные, но болезненно обострившаяся интуиция спасает.

- Да. - Наклонил голову Цудзуки - Оставшийся скажет хашгара другому, Шатхар.

Мужчина быстро закивал, улыбаясь так радостно, что Цудзуки даже стало не по себе.

             Неотвратимо наступал вечер. От нервного напряжения Цудзуки била крупная дрожь. Когда дверь, лязгнув, открылась, он едва не вскрикнул не столько от ужаса, сколько от неожиданности.

            Увели Шатхара, едва успевшего выкрикнуть положенное. Цудзуки остался один. Какой-то бес гнал его к окну, он сопротивлялся изо всех сил, но глядеть на пустые стены с лежащими металлическими змеями цепей с наручниками было выше его сил. Он подошел к окну.

"Я не буду смотреть. Я не буду смотреть. Я не буду смотреть" - как заклинание повторял он раз за разом. Он действительно не стал смотреть на казнь, лишь мельком увидел что-то красное извивающееся на черной земле.

            Он заставил себя смотреть дальше, не на круг - место казни. Он смотрел на троны, недоумевая, почему один из них пустует, видел женщину, с садистским вниманием наблюдающую за пытками, на красивого мужчину, сидевшего со скучающим видом. На фоне неба, еще расцвеченного последним светом кровавого заката, он видел колоссального размера темную махину Храма. Наверное, именно там они поклоняются своим Богам... Безымянным Богам.

            Цудзуки долго-долго любовался этим закатом, судя по всему последним, который он увидит. А что его, недочеловека, ждет потом? Даже не вечность. Говорят, даже после смерти душам с Острова Неназванных не исчезнуть.

            Интересно, его друзья знают, в какую заварушку он попал? Видимо, нет, иначе попытались бы что-нибудь сделать. Или, может быть, они и попытались? От этой мысли его бросило в жар. Хоть бы с ними все было хорошо.

            А враги знают? Мураки, в первую очередь? "Перестань," - одернул себя Цудзуки, - "почему ты все время лишь о нем и думаешь? Ему ни до кого нет никакого дела, а до тебя тем более. Он только порадуется." Верилось с трудом. Цудзуки вздохнул: ну почему, почему мысли о Мураки так прочно поселились у него в голове? Даже в серости бездумия где-то подспудно шевелится образ изящного доктора Кадзутаки, и образ этот, как ни странно не пугает, а совсем-совсем наоборот - от него теплеет где-то глубоко внутри, ближе к сердцу.

            Что ж, возможно, ему удастся поспать, в ожидании следующего заката. И, может быть, (почему нет?) ему приснится сон, из тех снов, вспоминая о которых неизменно краснеешь, но иногда, допустим по вечерам, когда ложишься спать, приятно перебирать в памяти каждую их мелочь, каждую деталь.

            Вопль внизу привлек его внимание. Казнь окончена. Камера содрогнулась. От усталости у Цудзуки подгибаются ноги. Светает. Он простоял вот так вот всю ночь.

- Хашгара, Шатхар, - прошептал Цудзуки, глядя, как медленно выкатывает бледно-мутное больное солнце, положил подбородок на сложенные в прорези окна руки. И почувствовал, как по щеке впервые за все пребывание на Остров катится мокрая соленая капля.

            Никогда за все страшное время здесь он не чувствовал себя настолько одиноким как в тот день, когда ждал заката, который теперь уже точно положит всему конец.

            Цудзуки казалось, что кто-то с явными садистскими наклонностями растянул часы, и теперь в каждом из них не шестьдесят, а все двести сорок минут. День длился и длился. Цудзуки думал, что прошла уже вечность, а солнечный диск еще и не перевалил через полуденный рубеж. Но вот, наконец, белесое зимнее солнце отметилось в зените, и будто сойдя с ума мячиком покатилось к западу, не тратя уже на час больше пяти минут. Даже нестихающее заунывное пение имело теперь темп самого отвязного рэпа. Закат неуклонно приближался.

             Прошло, казалось, не более получаса от полудня, а низкое зимнее небо уже висело окровавленное закатом.

            Дверь с лязганьем открылась. С синигами сняли душащий ошейник ("нет худа без добра") и вывели во двор. Все тело сотрясала дрожь от нервного напряжения и холода. Падал мелкий снежок. Огромная масса людей все в черных плащах с накинутыми на головы капюшонами стояла вокруг лобного места. Увидев Цудзуки, они закричали какой-то призыв. И снова повисла звенящая тишина.

            Грубые руки, крепко сжимающие плечи, толкнули вперед по направлению к тронам. Цудзуки пошатнулся, но удержался на ногах и посмотрел наверх. Женщина в черном плаще выглядела так, будто сидение было утыкано гвоздями. Очень худая, что называется, кожа и кости, с желтовато-восковой кожей натянутой на череп, с узкими поджатыми губами, она сидела на роскошном троне, напряженно выпрямившись, и была похожа на растрепанную ворону.

            Мужчина, напротив, почти вольготно раскинулся и выглядел скучающим до смерти. На нем была одета кольчуга из тускло-серебристого металла, а по ней рассыпались чуть вьющиеся пряди светло-золотых волос. Черты его лица можно было, пожалуй, назвать красивыми, но что-то в них внушало страх. Бледно-голубые слегка раскосые глаза не имели ни зрачков, ни белков и рассеяно оглядывали окружающий мир. Этот необычный взгляд небрежно скользнул по Цудзуки и тут же снова вернулся к синигами, но уже с большим вниманием.

            Женщина подняла руку и, обратив ее к Цудзуки тыльной стороной ладони, провела над головой юноши. Движения ее были заученными и машинальными, было видно, что никаких сил она в этот момент не прикладывает, да и вообще делает эту проверку только ради порядка, не ожидая от нее ничего особенного.

            У синигами возникло ощущение, что его зацепили крючком и сильно дернули. Он снова пошатнулся, но устоял, чувствуя, как из него вырывается импульс неудержимой силы. Пламенеющее сияние вспыхнуло на мгновенье вокруг юноши и тут же взвилось вверх, оставляя за собой в темном небе горящий след. И мгновеньем позже, когда отсвет потонул в другом, зеленоватом, свечении, у Цудзуки появилось странное ощущение, что за ним, кроме сотни пар глаз из-под капюшонов, наблюдают другие, невидимые, глаза.

            Стоящие испуганно отпрянули от Цудзуки и стали исподтишка переглядываться - такого в программе явно не значилось.

            Мужчина с женщиной на тронах некоторое время просто смотрели на Цудзуки, а потом начали что-то обсуждать вполголоса, наклонившись над средним, пустым, троном. Женщина отрицательно качала головой, но мужчина с жесткой усмешкой на лице продолжал говорить. Видимо, его мнение играло более важную роль, потому что в итоге женщина раздраженно пожала узкими плечами и что-то каркнула стоящей у трона фигуре, в которой Цудзуки узнал зачитывавшую приговор. Та поспешно поклонилась и растворилась в темноте.

            - Подойди поближе, - раздался глубокий голос мужчины. Цудзуки так удивился, услышав японскую речь, что забыл даже обрадоваться, - силы, идущие от тебя говорят о том, что ты не человек... Ты синигами, дух смерти, так?

Цудзуки открыл рот, но сказать ему ничего не дали. Высоким верещащим голосом заговорила женщина:

- Он не синигами. Во всяком случае, не только синигами, в нем смешанная кровь, и его силы очень велики... слишком велики...

- Тем лучше, разве не так? - прищурился мужчина.

Женщина что-то сказала ему на незнакомом Цудзуки языке. Синигами никак не мог отогнать от себя мысль о том, что сейчас решается его судьба, а он решительно ничего не может сделать.

Мужчина на троне задумался, потом кивнул и подал знак стоящим за Цудзуки охранникам. Юноша почувствовал тяжелый удар, обрушившийся на голову, в глазах все окрасилось красным, и земля вдруг качнулась вверх и врезалась в Цудзуки.

*                      *                      *

            Цуруко заставила себя отойти от дымки, в которой тонул Остров. Каждый шаг назад к собственному телу давался ей с трудом, как будто она идет сквозь кисель. Однако чем дальше она отходила от Острова, тем легче и быстрее становились ее движения.

            Женщина пришла в себя и медленно, не совсем уверено, открыла глаза. Она по-прежнему стояла у подоконника, небо над Токио было темным со сверкающими звездами.

            Цуруко глубоко вздохнула и опустилась в кресло и закурила. Первым делом она проверила связь - здесь все было в порядке, тоненькая ниточка связывала ее разум с Островом. По идее оставлять такие ниточки нельзя - любой сильный мыслительный импульс случайно оказавшийся в ней может стоить телепату разума, но Цуруко решила рискнуть, не веря, что ей повезет во второй раз пробраться через защиту. В конце концов, может быть никакого сильного мысленного импульса еще и не будет…. Да и вообще любой человек, занимающийся оккультизмом, ставит на кон свой разум и свою жизнь. Кому-то в этом везет меньше, кому-то больше. Вот, например, Мураки...

            Мысль о друге обожгла ее. Надо немедленно все сообщить Мураки. Во-первых, он совсем рядом с Охранной Полосой и оказаться на Острове сможет менее чем через полчаса, притом, что даже синигами потребуется больше полусуток. Во-вторых, он на Острове Неназванных уже бывал и смог вернуться оттуда живым. Ну а в-третьих, (Цуруко усмехнулась) этот мальчик с фиолетовыми глазами - территория Мураки, и будет справедливо, если он и станет разбираться с проблемами этого синигами, у которого вечно находятся приключения на собственную задницу.

            Мураки бесспорно сможет вытащить Цудзуки оттуда - Цуруко видела, как ее друг и не такое проделывал. Конечно, Цудзуки на Острове - для Мураки новое условие в задаче, но уж кому как не Цуруко знать, насколько быстро Мураки приспосабливается к новым условиям.

            Цуруко затушила сигарету, прикрыла глаза и стала пытаться связаться с Мураки.

*                      *                      *

            Доктор Кадзутака сидел с ногами на скамейке в очень небольшом полуоткрытом катере. Дул обычный морской ветер, но он был не по-зимнему теплым и лишь слегка трогал нежную бледную кожу, играл с платиновыми прядями тонких шелковых волос и чуть теребил белый плащ.

            С закрепленным рулем и парусом катер не требовал особого управления, описывая широкие круги вокруг второй охранной полосы Острова Безымянных. Эта конструкция, конечно, не могла быть использована на многолюдном пляже, как представляющая реальную опасность, но около обители Безымянных, Мураки никогда не встречал оживленного движения. Вообще-то, сколько раз он здесь ни бывал, единственным реальным видимым движением было его собственное.

            Яростное хлопанье крыльев в воздухе отвлекло его внимание от толстого медицинского журнала. Прямо перед ним на палубу сел крупный ворон с иссиня-черными растрепанными крыльями. Мураки улыбнулся и тихо произнес:

"Птица ль ты, вещун постылый, иль слуга нечистой силы, -

... заброшен бурей или дьяволом сюда?

Отвечай: от мук спасенье обрету ли в некий день я,

В душу хлынет ли забвенье, словно мертвая вода,

И затянет рану сердца словно мертвая вода?"

Ворон покосился на Мураки с интересом, но ничего не ответил. Кадзутака, впрочем, на ответ и не рассчитывал. И только он опустил глаза назад к журнальной странице, как услышал вполне четкие слова: "Мураки... Мураки..." на какую-то тысячную долю секунды ему показалось, что это ворон все же собрался с мыслями. Потом он понял, что слова эти раздаются внутри его сознания. Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее, если Цуруко не вызывала Мураки на связь, а просто отмела все барьеры, защищающие его мозг.

"Что случилось, Цуруко, в клубе пожар?"

"Хуже"

"У тебя побывала полиция нравов?"

"Еще хуже"

"Ты меня пугаешь", - Мураки достал тонкую сигарету и закурил: "тебе предложили нормальную работу? Нет? Тогда я сдаюсь."

"Твой Цудзуки находится на Острове Безымянных"

Повисло долгое молчание

"Мураки, я сказала, что..."

"Я слышал. Откуда ты это знаешь?"

Цуруко рассказала, откуда.

"Как тебе удалось проникнуть через блок?"

"Сама не знаю, Мураки. Я думаю, что импульс, посланный твоим Цудзуки, случайно совпал с моей попыткой. Такое возможно?"

"Думаю, да"

"А что там происходит на этом Острове? Мне показалось, что они собирались принести твоего синигами в жертву, но поняли, что он смешанной крови и передумали."

"Полагаю, что так и было. Ты слышала что-нибудь?"

"Нет, звуков не было, только картинка и кое-какие воспоминания, да и то нечеткие. Я, к примеру, знаю, что там пытали и убили пятнадцать человек, и шестнадцатым должны был быть Цудзуки, но не имею ни малейшего понятия о том, как этот твой Цудзуки туда попал. Они всегда устраивают такие масштабные жертвоприношения?"

"Думаю, пришло время начать искать новую Поглощенную - четыре года прошло. Шестнадцать жертв - по четыре за каждый год без Поглощенной."

"А третий трон..?"

"...для духа Поглощенной."

"Эта женщина на одном из тронов…?"

"Думаю, Жрица Храма - вечная соперница Поглощенной в борьбе за власть"

"А мужчина? Это Король-Бог?"

"Наверное. Я никогда не видел его"

"Твой Цудзуки, по-моему, не совсем в своем уме, раз оказался там"

"Бесспорно. Хотя я не думаю, что он попал туда по собственной воле. Ты сможешь снова связаться с Островом?"

"Думаю, да. Я оставила ниточку-связь"

"Это очень опасно, Цуруко..."

"Я тебе все это сообщила не для того, чтобы ты прочитал мне лекцию о безопасности телепатических каналов"

"Вот как? А для чего?" - Мураки затянулся и стряхнул пепел с сигареты

"Да так, знаешь, по мелочи!" - саркастически заметила Цуруко: "решила дать знать, что, если ты хочешь сыграть роль спасителя глупых детей, то тебе лучше поторопиться"

"Спасибо."

"Ты поможешь ему?"

Мураки снова глубоко затянулся и потушил сигарету.

"Нет."

"Почему?"

"У меня нет желания иметь дело с Безымянными. Цудзуки ввязался в эту игру - пусть сам и выпутывается"

"Да... но..."- Цуруко невольно растерялась. Ей казалось, что Мураки будет не против пообщаться с хорошеньким синигами на нейтральной территории: "ладно... Тебе виднее... Я думаю, что смогу связаться с кем-нибудь из Энма-чо..."

"Нет" - быстро сказал Мураки.

"По...почему?" - на этот она действительно растерялась. Мураки промолчал. Теперь Цуруко уже всерьез забеспокоилась: "Мураки, если не хочешь его спасать - это твое дело, но за что ты вообще лишаешь его шанса на спасение?"

"Нет у него никакого шанса, Цуруко. А синигами хватит глупости попытаться."

"С каких это пор тебя волнует судьба синигами?" Мураки молчал: "ладно, как знаешь. Ты - главный. Надеюсь, только ты знаешь, что делаешь"

"Я тоже надеюсь"

            Связь была разомкнута, а Мураки все никак не мог вернуться к журналу. Он и сам не мог бы объяснить, зачем все это сделал. Он не хотел ехать на Острова сам. Но почему не позволить другим попробовать помочь? Не волнуется же он за судьбы синигами Энма-чо? Нет. Единственным приемлемым объяснением было, что он сознательно обрекает Цудзуки на смерть. Но, положив руку на сердце, Мураки был готов поклясться, что не желает ему смерти. По крайней мере, такой. Мураки достал новую сигарету из пачки, вспышка серебряной зажигалки осветила его тонкий профиль и длинные черные ресницы, опущенные вниз. Такой смерти... Что сделают с синигами во имя Безымянных Богов?

            Он устроился поудобнее на скамейке, и решительно заново открыл журнал. Однако мысли его были далеки от новой статьи по микрохирургии.

*                      *                      *

            - Мураки, Верховный Магистр просит вас прийти в Озерный садик.

 - Спасибо, господин учитель - поклонился юноша, легко слезая с подоконника, и Магистр Песнопений одобрительно скользнул взглядом по стройной изящной фигуре.

- На твоем месте, Мураки, я сделала бы вид, что меня здесь нету.

- Я не могу, Цуруко. Кейшер прекрасно знает, что я - здесь.

- Ну как знаешь. Ты - главный. Только я надеюсь, ты не станешь возражать, если мы с Орией, совершенно случайно, ясно дело, прогуляемся в ту же сторону.

- Зачем? - напрямик спросил Мураки, приводя одежду в порядок.

- Безо всякой особой причины. - Пожала плечами Цуруко - просто мне кажется, будет лучше, если кто-нибудь увидит, как ты заходишь в этот самый Озерный Садик. И выходишь оттуда, если ты понимаешь мою мысль.

- Сомневаюсь, что Кейшер хочет убить меня собственными руками - это вышло из моды.

- Лучше подстраховаться.

Мураки заколебался.

- Н-да. Что ж... пусть так.

- Поторопись. Не хорошо заставлять Верховного Магистра ждать, - коротко сказал Ория.

            - Я смотрю, вы пришли все втроем... - хмуро заметил Кейшер. Если он и желал им доброго вечера, то успешно это скрыл. - Какая нежная дружба... Ничто не может разлучить... даже то, что вашего друга приглашают на встречу, а вас туда никто не зовет... - он уничтожающе посмотрел на девушку, но смутить Цуруко было делом нелегким, так что взгляд его пропал впустую, - я хотел поговорить с вами, Кадзутака, о полученной вами степени.

- Но я еще не получил степени, - удивился Мураки.

- Именно об этом я и хотел поговорить. Вы, Кадзутака, единственный из всех учеников вашего возраста не выполнили еще задания Магистрата и не получили необходимой выпускной степени. И это притом, что у вас один из самых высоких суммарных баллов за всю историю существования Девятого Магистрата. Хочу признаться, что меня это безмерно удивляет.

            Мураки из всех сил сжал кулаки, глубоко вонзив длинные острые ногти в ладонь. Не надо обращать на это внимание. Не надо обращать внимание на хорошо разыгранное удивление, как будто Кейшер не знает, что Мураки вернулся в Магистрат, после того, как в больнице ему заново собрали половину костей - последствие автомобильной аварии. После того как похоронил свою невесту. После того как получил совершенно новые непонятные до конца и пугающие силы. После того как едва не погиб Ория.

- Я готов получить и выполнить любое задание, господин Верховный Магистр.

- Очень хорошо. Мне тоже кажется, что ждать дольше уже не имеет смысла. У меня как раз есть подходящее задание для вашего посвящения, Кадзутака. Вы слышали про Острова Безымянных?

- Только то, что и другие. Остров - остаток древнего материка. Лежит на севере, не в составе, но недалеко от затерянного архипелага. Вместилище древних Богов, не имеющих имен. На Острове храм, живут множество жрецов и жриц. На архипелаге этим Безымянным Богам поклоняются. Когда-то храм был безмерно Богат, теперь нет. Конкурируют, но не слишком остро с Королем-Богом. Безымянные собственных тел не имеют, все свое воплощение осуществляют через Поглощенную - главную жрицу с отнятым Именем.

- Хорошо. А про нож Неназванных?

- Уменьшенный аналог меча Неназванных. Роднит Поглощенную с Безымянными Богами.

- Очень хорошо. Привезите его.

- Кого, простите? - расширил серые глаза Мураки.

- Нож Неназванных, - спокойно сказал Кейшер, глядя на окаменевших от удивления молодых людей.

- Вы не можете отдать такой приказ! - вспыхнула Цуруко, - никто еще не возвращался с Острова Безымянных!

- Кто из нас верховный магистр, назначающий задания для посвящения, госпожа Ямакита? Вы или я?

Цуруко дернулась, но Ория крепко сжал ее руку.

- Вы.

-Ах, правда? - саркастически рассмеялся Кейшер - а я было подумал, что совсем наоборот. Кадзутака, вы слышали мое задание. Ответ дадите утром, как требует обычай. Ступайте.

            Они трое вышли в полном молчании. Только Цуруко, сантиментов не любившая, вполголоса сыпала отборную брань в адрес Верховного Магистра.

            - У тебя есть право отказаться и потребовать другое задание, - тихо сказала девушка, когда они пришли в библиотеку.

- Этим правом никто не пользовался уже триста лет, - возразил Ория.

- Все равно, его никто не отменял.

- Я думаю, что Кейшер на это и рассчитывает, - подал голос Мураки, - вряд ли он всерьез желает, чтобы я поехал на Острова Безымянных. Скорее надеется, что я попрошу заменить мне задание. Мне очень не хочется уступать такому давлению.

- А умереть в двадцать четыре года тебе хочется?! - взвилась Цуруко, - никто еще не выбирался с Острова живым!

- Это не совсем так. - Подал голос Ория, - Такии удалось вернуться с Острова.

- Такия умер через полтора месяца после возвращения!

- Это могла быть случайность - тихо сказал Ория.

- Ты сам-то в это веришь? - резко бросила Цуруко. Ория промолчал. - Я согласна, что для посвящения следует приложить все свои силы, но это не значит, что надо бросаться выполнять заведомо невозможное задание только потому, что Кейшеру вожжей между шаров заехали! Надо отказаться, - она посмотрела на Мураки.

Тот рассеянно курил, глядя в окно. Потом повернулся к Ории.

- А ты тоже считаешь, что мне надо отказаться?

- Сердцем - да, считаю, - медленно произнес он - но разумом понимаю, что мы с Цуруко хотим только, чтобы ты был счастлив. А тебе для этого надо поступить так, как велит тебе честь.

Цуруко открыла было рот, но передумала и кивнула:

- Только когда будешь слушать старушку-честь, не забудь, пожалуйста, сладкий мой, что на свете есть, по крайней мере, два человека, которые очень расстроятся, если ты не вернешься.

Мураки пообещал помнить. Остаток дня он провел в библиотеке, читая все подряд, где хоть как-либо упоминался Острова Безымянных. И чем больше он это все читал, тем сильнее уверялся в том, что подозревал с самого начала - ехать на Острова это самоубийство. Оставался только один вариант: завтра при всех девяти магистрах заявить об отказе от этого задания и просить о замене. Это будет самым правильным. Только куда деть собственную гордость?

            Когда Мураки шел спать, он все еще не знал, что сделает завтра. Но проснулся с уже принятым решением.

                                                                        *

            Пожалуй, он был не совсем готов к такому повороту событий. Итак, он на Острове Безымянных. В самой святая святых, в лабиринте под храмом, где присутствие Неназванных чувствуется так сильно, что Мураки вынужден использовать почти все свои немалые силы, чтобы поддерживать хоть какой-нибудь защитный экран. Если бы его задача сводилась бы к заурядному воровству, выполнение ее теперь не потребовала бы большого труда: оставалось только найти артефакт и выбраться отсюда, что с его новыми силами тоже не могло представить особых трудностей. Однако, чтобы добыть нож Неназванных, нужно было разыграть раунд непосредственно с Поглощенной. Значит, необходимо выдать себя. Мураки сжал зубы и, хотя весь его разум кричал, что это самое глупое, что только можно придумать, навел свет. Ровное магическое освещение мягко показало Мураки своды лабиринта, узоры на них, рисунки, росписи, инкрустации, украшенные драгоценными камнями. Юноша лишь восхищенно покачал головой. Мураки неплохо разбирался в искусстве, в том числе и в живописи, и в архитектуре, но увиденное превосходило все, с чем ему приходилось встречаться.

            Теперь оставалось самое трудное: ждать пока тебя заметят, а потом... Впрочем, что будет потом, Мураки старался не думать. Он был даже не очень точно уверен, что у него вообще будет хоть какое-нибудь потом, и пытался гнать от себя мысль о том, что проживет ли он достаточно долго, чтобы сыграть на территории Безымянных, или умрет, не успев даже рта открыть, зависит только от того, насколько Поглощенная любопытна.

            Поглощенная любила бывать в лабиринте, однако дела храма и Острова так часто требовали ее присутствия, что возможность спокойно побродить там редко выпадала на ее долю. Кромешная тьма лабиринта ее не смущала - зрение там было ей не помощником, но она с легкостью различала тоннели и залы по шершавости стен, по их звуку при простукивании, по запаху наполнявшему их. В голове Поглощенной царили тысячи путей: от Ледяного Водопада пятый тоннель направо, пропустить семь ходов налево и три хода направо, повернуть налево, девять ходов направо и один налево, повернуть налево, пятая лестница справа, до третьего яруса, через Пустой Зал тринадцать шагов, нащупать шахту и подняться в Тронный Зал Неназванных - один из самых простых. Запоминать ей было так легко, как будто она знала их всегда. Хотя что в этом удивительного? Она - Поглощенная, извечная жрица, лишь меняющая тела. Однако вспомнить свои предыдущие воплощения она не могла. Она слушала рассказы о предыдущей Поглощенной, но иногда ей казалось, что это она и есть, а иногда, что это совсем чужой ей человек. Этому ее телу было двадцать четыре года. Двадцать лет назад у нее отняли Имя, и с тех пор жизнь ее была отдана Безымянным.

            Но все изменилась, когда однажды, подойдя к лабиринту, она увидела дверь открытой, а внутри отблески света. Сердце у Поглощенной часто-часто забилось. Она вступила под своды лабиринта, осторожно ставя ноги, обутые в тонкие кожаные полусапожки, на каменные плиты, чтобы случайным шумом не спугнуть того, кто осмелился потревожить покой Безымянных. В голове у нее стучала одна мысль: "Человек в обители Безымянных... Храм осквернен...". Она крепче сжала кинжальчик, висящий на цепочке вокруг запястья. Безымянные не пожелали покарать виновного, значит это ее дело. Она - плоть и дух Неназванных Богов. Их Поглощенная жрица.

            Впереди жрица увидела свет и тонкий силуэт мужчины. Поглощенная усиленно думала, что же ей делать. На секунду она отвлеклась от размышлений, не удержавшись от удивления, как потрясающе красив лабиринт, когда его освещает нечестивый, но такой притягательный свет. Этот вандал, как ни странно, не искал, что бы украсть. Вот так с ходу Поглощенная сказала бы, что он просто разглядывает узоры мозаики на стенах, время от времени проводя рукой по негладкой поверхности тоннеля, видимо, чтобы лучше увидеть их сквозь многовековые разводы грязи и пыли. Не для этого ли он осквернил Хранилище светом? Но зачем ему эти узоры?

            Внезапно среди этих бессвязных обрывков мыслей Поглощенная поняла, что ей надо делать. Она аккуратно отступила назад, опять стараясь не производить шума. Двадцать шагов, сделанных на ощупь - Поглощенная не рискнула обернуться к таинственному человеку спиной... тридцать... сорок... Ее рука осторожно нащупала окованную железом дверь... Поглощенная поспешно выскочила из лабиринта и захлопнула за собой тяжелый засов. Теперь все. Этот мерзавец хотел проникнуть в лабиринт? Отлично. Там он и сдохнет. Нет там ни воды, ни еды - если, конечно, ему не по вкусу сырые крысы. Дверь ему не открыть. Других выходов из лабиринта ему не найти. А если он попробует искать дорогу в этом хитросплетении коридоров, переходов и тоннелей, то все шансы за то, что его смерть будет мучительнее, но быстрее, чем обычно бывает от голода и жажды. В коридорах в самых неожиданных местах в полу разверзаются колодцы, в переходах много ложных камней, проваливающихся при одном прикосновении, в тоннелях обрушиваются целые участки стен. А еще там есть жизнь: голодные крысы, ядовитые насекомые, черви, вопреки всем законам природы имеющие зубы. Защита в лабиринте очень сильна - скоро он останется без света, а в темноте шансов у него нет, и как она надеется, что смерть его будет мучительна! Осквернитель святынь!

            Поглощенная, гордо вскинув голову, пошла прочь от двери. Дня через три она придет с рабом и заберет тело, если, конечно, они его найдут, если вообще, что-нибудь останется от этого тела.

            Мураки слышал, как лязгнул засов и медленно закрыл глаза, стараясь справится с паникой. Потом он притушил магический свет, не было смысла тратить свои силы, и так надо напрягать каждую их толику для отражения черной мощи, стремящейся полностью овладеть его сознанием.

            Сколько времени потребуется Поглощенной, чтобы заинтересоваться, жив он или нет? День? Два? Три? А если больше, что тогда? Положение его было отчаянным, но нельзя не отметить, что любому другому человеку в такой ситуации пришлось бы гораздо хуже.

            После семи лет пребывания в девятом магистрате Мураки привык долгое время обходиться без еды и воды, так что трое суток о воде он мог не беспокоиться. Он не боялся одиночества и никогда не страдал клаустрофобией. Кроме того, правый глаз, как выяснилось, позволял кое-что видеть в кромешной тьме лабиринта, а странное чутье давало возможность пусть немного, но ориентироваться в запутанных переходах. Не говоря уже о том, что нервы у Мураки были достаточно крепкими, чтобы выносить и сумрак, и странные шорохи, и крыс, время от времени пробегающих по ногам.

            Поглощенной стоило бы выкинуть этого мужчину из головы в тот самый момент, как она закрыла тяжелую дверь. Просто еще один, принесенный в жертву во имя Безымянных. Однако отделаться от мыслей о нем и о красоте лабиринта, показавшейся под странным светом, никак не удавалось. Через трое суток Поглощенная решила все же удостовериться в его судьбе.

            В подземелье храма было множество небольших глазочков, выходящих на поверхность, и Поглощенная знала их все, что позволяло ей снаружи увидеть практически любую часть лабиринта. Найдя нужное оконце, Поглощенная заглянула в темноту подземелья. Ее глаза уже через несколько секунд различили предметы внутри, подсвеченные чуть заметно, почти неуловимо даже для жрицы лучами из глазков в стенах.

            Прислонившись затылком к каменной кладке, сидел тот самый юноша, неподвижный, но явно живой. Его белая одежда ярким пятном выделялась в темноте. Теперь Поглощенная могла внимательнее рассмотреть приговоренного. Жрица привыкла к людям архипелага: смуглым, черноволосым и темноглазым, и рыбачьих поселений - невысоких и кряжистых с обветренными лицами и огромными мозолистыми руками. На этом фоне юноша в лабиринте выглядел почти экзотически: с бледной кожей и платиновыми волосами, выделяющимися на грубой кладке стены. Пряди недлинные и собраны в небольшой хвостик на затылке, челка выправлена и уложена, закрывая правую часть лица.

            Тонкие пальцы левой руки, лежащей на каменном полу, сжимали что-то, похожее на узкую полоску пергамента. Поглощенная чувствовала силу, исходящую от этого человека. Не очень явственную, как бы заглушенную блоком Острова, но, тем не менее, вполне ощутимую, как что-то чужое.

            Вопрос об источнике сил этого юноши был одним из многих, не дающих Поглощенной покоя. Вся магия уничтожается уже после Первой Охранной Полосы (после Второй перестают работать разные механизмы, а за Третьей на свободе Стражи). И, тем не менее, этому чужестранцу удалось вызвать свет в подземелье - значит, его силы не были парализованы.

            Она может оставить его еще на несколько суток в лабиринте, и какой бы у его сил не был источник, этот человек умрет. Но тогда она уже никогда не узнает ни о том, кто он, ни о том, откуда и как он смог попасть сюда незамеченным, ни о силах, подвластных ему.

            И Поглощенная решилась.

            Она откинула дверцу, закрывающую крошечную отдушину около глазка.

- Иди в третье правое ответвление галереи. Пропусти четыре коридора слева и один справа, потом поворачивай направо. Сделаешь четыреста шагов по нему, и слева будет дверь, толкни ее как следует - за ней небольшая камера. Жди там. - Протараторила на одном дыхании Поглощенная и захлопнула отдушину. Девушка глубоко вздохнула, чувствуя, что запыхалась так, будто долго бежала бегом, и медленно пошла с холма вниз за своим рабом. Конечно, большая часть шансов была за то, что этого юношу они там не найдут. Вряд ли он знает гахрбрихское наречие, вряд ли успел запомнить ее указания, вряд ли сможет их выполнить - ей одной удавалось мгновенно запоминать ориентиры под землей.

            Раб, который служил ей еще с тех пор, когда ее четырехлетней девочкой привезли на Остров, был единственным, кому Поглощенная доверяла достаточно, чтобы посвятить его в тайну юноши в лабиринте. Поглощенная понимала, что он будет вечным источником ворчания по поводу того, что вытворяет "молодая жрица", но также она знала, что сознательно старик ее никогда не выдаст, а, оставляя в живых человека с материков, Поглощенная рисковала честью и жизнью.

            Считается, что любое решение Поглощенной автоматически становится приказом, оспорить или отменить который никто не в праве. На самом деле, к сожалению или к счастью, это не так. Жрица Храма всегда старается уличить Поглощенную в неповиновении Богам, или неуважении к святыням, или в нарушении законов. Говорят, что Жрица Храма в сговоре с Королем-Богом, а его со счетов скидывать тоже нельзя. Хоть он и утверждает, что полон почтения к Безымянным, его поступки показывают обратное. Если этим двоим удастся обвинить Поглощенную, никто уже не поручится за ее жизнь. Но что Поглощенной в жизни - она лишь сменит тело и придет вновь, так говорит вера. Гораздо худшим может быть тайное заключение - ведь тогда она не сможет переродиться, и Неназванные Боги останутся без своей жрицы.

            Так что ставка в игре, где призом был, возможно, всего один взгляд на юношу с материков, которого звали Мураки, о чем Поглощенная не имела ни малейшего понятия, была гораздо выше, чем он сам мог бы предположить.

            Поглощенная была так взволнована, собираясь увидеть человека с материков, что, пробираясь в ту камеру, которую сама ему указала, один раз чуть не пропустила ориентир. Это уже было не на что не похоже, да и просто опасно - подземелье шутить не любит, потеряться в лабиринте можно в два счета.

            К удивлению, но не сожалению Поглощенной этот человек нашел указанную ему дорогу и теперь сидел на подобии каменного ложа у одной из стен. Увидев Поглощенную и раба, он поклонился, но жрица на поклон не ответила.

- Ты знаешь гахрбрихское наречие?

- Да, жрица, - говорил он очень четко хоть и с сильным акцентом.

- Кто ты? Соглядатай?

- Я человек девятого магистрата. Ты знаешь о нем, жрица? - голос у него был чуть хриплый, но от этого лишь более привлекательный.

- Ты приехал шпионить? Или воровать?

Мураки поколебался секунду, а потом, тщательно подбирая слова полузнакомого языка, рассказал, про задание все, кроме того, что же действительно он должен был украсть.

- Ты знаешь, что тебя ждет за твои действия? - спросила Поглощенная, пытаясь поймать взгляд этого юноши, который спокойно, почти изящно сидел на обожранном веками камне.

- Пытки и смерть, - чуть ли не безразлично сказал он и вдруг, подняв голову, в упор посмотрел на Поглощенную необычно глубокими, что вообще для серых глаз редкость, глазами. Вернее, виден был один глаз, другой скрыт челкой.

- Ты не ошибся, - Поглощенная помолчала, но юноша не перебил ее, - как твое имя?

- Кадзутака Мураки.

- Как тебе удалось попасть на Острова, так что об этом не узнали Стражи? Я чувствую, что тебе подчиняются силы, отличные от тех, которыми пользуются другие маги. Что это за силы?

            Юноша долго молчал, не глядя на Жрицу, а потом покачал головой.

- На этот вопрос я не могу ответить.

            В темных глазах Поглощенной вспыхнул нехороший огонек.

- Ты слишком уверен в себе. А сейчас твоя жизнь висит на волоске. - Поглощенная послала сдержанный импульс силы, и тело пленника с силой отбросило к стене. Острая боль, пронзившая голову, чуть не заставила Мураки потерять сознание. Усилием воли он заставил себя вновь сесть прямо. По лицу тек холодный пот. Юноша вытер его и посмотрел на окровавленную руку - не пот, а кровь. Поглощенная тем временем продолжала - Или жизнь не дорога тебе?

Мураки снова посмотрел в глаза Жрице Неназванных Богов, и Поглощенная ощутила отголосок непонятного чувства. Довольно интригующего чувства.

- Ты ищешь смерти! - вырвалось у нее - хочешь покоя...?

- Покоя? Нет. Это не для меня. Просто, - Мураки сделал скупой жест пальцами, - смерть так часто была рядом со мной, что я уже не боюсь ее, - на секунду он прикрыл глаза, будто борясь с каким-то внутренним приступом, - и каждый раз Духи Смерти, щадя меня, уносили самых близких мне людей, - тихо прибавил юноша.

            Поглощенная смотрела на него с откровенным любопытством. Человек с материков... Занятный человек... сильный человек... и (чего скрывать) красивый...

- Покажи мне умения Девятого Магистрата. Про него рассказывают легенды.

Он чуть удивленно вскинул тонкую бровь.

- Что ты хочешь увидеть, жрица?

- Что-нибудь. Говорят, вы можете заставить людей чувствовать то, чего не существует.

Мураки понимающе кивнул.

- Это иллюзии - обман чувств.

- Я хочу увидеть иллюзию, - выговорила Поглощенная.

- Иллюзию? но... Хорошо...

- Это слишком сложно?

- Нет. Просто меня удивило, что Жрицу Неназванных Богов заинтересовала такая примитивная магия.

Кровь бросила девушке в лицо, когда она поняла насмешку в голосе Мураки. Ей хотелось что-нибудь ответить, но Мураки уже начал первые приветственные пассы - начало любого магического действия.

            Обычно иллюзии не требовали ни большого умения, ни большой сосредоточенности, но сейчас Мураки приходилось использовать совсем не магию Девятого Магистрата, а свой собственный непонятный ее источник, хотя Поглощенной он в этом признаваться, конечно, не собирался.

             Поглощенная почувствовала, что одежда на ней изменилась. Вместо простого платья из грубоватой ткани и тяжелого черного плаща, на ней оказался вечерний костюм, очень нарядный, очень открытый, из очень дорогого шелка. Она ощущала его гладкость, его скользкость, его прохладу и тяжесть золотых украшений на шее и запястьях.

- Это обманывает все пять твоих чувств, Жрица, - в камере появилось громадное, в человеческий рост зеркало, отчетливо видимое в мягком свете неизвестного происхождения. Голос мага звучал откуда-то издалека, и Жрица не видела больше ни его, ни своего раба. Она смотрела в зеркало, из которого на нее с таким же удивлением глядела высокая, тонкая как струна, девушка с роскошными черными волосами, уложенными в сложную прическу, и большими грустными темными глазами. Алый шелк, словно мокрая перчатка подчеркивал все контуры ее тела

- Но все это лишь иллюзия, Поглощенная. Лишь иллюзия, обманывающая разум. От дождя такая одежда не защитит, и от солнца тоже, - продолжал хрипловатый голос все так же издалека.

            Внезапный приступ гнева охватил девушку. Только ложь. Ничего кроме лжи. Нет никакой красивой женщины в алом сатине, притягивающем взгляды любого мужчины. Есть только она, Поглощенная, чья жизнь отдана служению Богам, не имеющим ни имени, ни тела, и чья одежда всегда состоит лишь из простого белого платья и шерстяного плаща цвета воронова крыла.

- Это не магия, это ложь! - почти крикнула она, резким движением руки и мысли разрывая опутывающие чары. Исчезло платье, исчезло зеркало, исчез свет. Лишь старый раб удивленно смотрел на Поглощенную, да юноша в белом поднял к ней прекрасное лицо, закрытое платиновой челкой, - ложь! Все это ложь и обман! Вся твоя магия - лишь только ложь! Ты не маг, ты обманщик! И ты умрешь!

            Вне себя она крикнула рабу, чтобы он вел юношу в другую камеру.

            Слуга Поглощенной подошел к молодому человеку. Едва уловимый удар кулака, и Мураки полетел на каменный пол. Рука инстинктивно вздрогнула, чтобы коснуться мгновенно онемевшей скулы, но юноша заставил себя оставаться неподвижным. Он поднял голову, чтобы видеть лицо жрицы. Из уголков губ текли теплые струйки, и на этот раз Мураки не нужно было ничего делать, чтобы понять, что это такое.

            Раб, доставая веревку, подошел к упавшему пленнику и несколько раз ударил его носком тяжелого сапога. Жрица знала, что каждый такой удар - почти стопроцентный перелом одного, а то и двух ребер, но юноша не издал ни звука, лишь правильно очерченные губы сжались чуть плотнее.

            Руки с силой вывернули за спиной и крепко стянули веревками, даже сквозь ткань одежды глубоко врезавшимися в тонкую кожу. Его подняли на ноги. Мураки не сопротивлялся, даже губ не закусил, а ведь боль он должен был испытывать адскую. Жрица почувствовала, как вспышка ее гнева успокаивается, вновь уступая место любопытству.

- Почему твое лицо закрыто? Что ты прячешь?

- Боюсь, и на этот вопрос, жрица, я не отвечу, - чуть глуховато, но почти спокойно сказал Мураки.

- Потому что не можешь?

- В большей степени, потому что не хочу.

- Твоя самоуверенность не знает границ! - не слишком довольно заметила жрица - по-моему, ты все еще не очень понимаешь свое положение, - она мотнула головой рабу, и тот с силой потянул веревочные петли на себя, выворачивая юноше запястья, а второй рукой поднял прядь, закрывающую лицо. Мураки дернулся, но быстро понял, что это бесполезно и замер. Поглощенная пораженно смотрела на его правый глаз, в котором не было ни чувств, ни жизни, только серебристая пустота.

- Что это?

- Скажи мне сама, Поглощенная, - чуть дернув уголком губ, ответил Мураки.

            Жрица, борясь с внезапным приступом странного волнения, протянула руку к лицу Мураки. Не донеся пальцы сантиметров тридцать до юноши, почувствовала легкий толчок и вдруг вспомнила о собственной защите, мысль о которой пришла бы в голову Жрице гораздо раньше, если бы эта самая голова не шла кругом. Она отдернула пальцы, но поздно. Тело Мураки отшатнулось назад, как от удара, а на нежной коже медленно расплывался кровоподтек.

            Поглощенная отдернула пальцы слишком поздно и успела почувствовать достаточно энергии, идущей от этого мертвого глаза. От изумления она лишилась слов.

- Да кто же ты такой?… - с трудом выговорила девушка и осеклась от внезапной мысли.

Мураки молча кивнул.

- Это невозможно... - больше самой себе, чем пленнику сказала жрица.

Мураки пожал плечами, дескать, не хочешь - не верь. Однако Поглощенная хорошо знала, что только безумец не верит тому, что сам видит. Она задумалась на несколько секунд. Интуиция не подвела ее - этот пленник какая-то загадка. А значит надо эту загадку разгадать.

- Ах, да, - спохватилась она, - за синяк извиняюсь. Я забыла о своем защитном поле от чужаков с материка. Я могла снять его, но не подумала об этом.

- Ничего страшного. Какая разница, если меня все равно убьют.

- Да-да, конечно. - рассеянно согласилась жрица, - веди его в третью комнату рядом с Большим Залом, - приказала она рабу. Тот с силой толкнул пленника, юноша по инерции сделал несколько шагов вперед и покачнулся, потеряв равновесие, но веревки натянулись и отдернули его назад.

            В тишине подземелья хруст вывернутого запястья показался настолько громким, что Поглощенная вздрогнула.

            Посередине третьей комнаты стояла невысокая, но широкая каменная тумба, Мураки ударился головой о плиты пола и на какое-то время замер, справляясь с острой болью. Сознания он не потерял, но далось ему это с трудом.

            Поглощенная, пользуясь моментом, тихо сказала рабу:
- Смотри, чтобы он не умер. Мне нужно многое у него узнать.

- Не волнуйся, жрица. Я буду по ниточке дергать, так что и муха не умрет, а толк будет.

            Поглощенная кивнула.

- Мураки, - возвысила она голос, - за преступление против Безымянных Богов, (жрица посмотрела наверх), ты приговариваешься к казни!

            Пленника толкнули на тумбу-жертвенник, и веревочные петли пригвоздили запястья и щиколотки к каменным краям. Раб достал изогнутый нож в зазубринах. Мураки с трудом воспротивился искушению закрыть глаза - «слепота не спасает от боли», - так говорили в Доме Летающих Кинжалов.

            Поглощенная стояла, прислонившись к стене. Ей приходилось бывать на сотнях жертвоприношений, но ни одно не было таким безмолвным. Ни одного звука. Только тяжелое хриплое дыхание пытаемого. По еще сильнее побледневшему лицу Мураки текли капли холодного пота, и губы с подбородком постепенно окрасились ярко-алой кровью. Серые глаза, сделавшиеся огромными на враз осунувшемся лице, неотрывно смотрели на Поглощенную

            Под землей сложно определить время. Девушка охарактеризовала бы его так: не меньше часа, не больше двух. Несколько раз ей казалось, что все кончено, но прерывистое дыхание и чуть вздрагивающие ресницы разубеждали ее.

            Интуиция палача подсказала рабу, когда надо остановиться. Он поднял голову и вопросительно посмотрел на Поглощенную. Руки у него были скользкими от крови.

            Серые глаза все еще преследовали жрицу. Ей вдруг стало страшно. Этот юноша, пленник, захваченный в лабиринте, пытаемый в течение часа, лишенный магии и какой бы то ни было поддержки, внушал ей ужас. Девушке вдруг безумно захотелось дать знак рабу, чтобы тот закончил это дело. Один удар кинжала и… все. Все.

            Она была горда, эта Поглощенная. Она справилась с собой. И отрицательно покачала головой.

            Раб разочаровано оскалил темные крепкие зубы.

Девушка подошла к лежащему Мураки.

- Ты не проронил ни звука. Прими мое восхищение. Не думала, что тебя на такое хватит. Ты гораздо крепче, чем кажешься.

- Да… - выдохнул он через судорожно стиснутые зубы. Губы были глубоко искусаны.

- И что же тебя поддерживает? Надежда? Или гордость?

            Мураки на мгновенье смежил мокрые ресницы.

- Ненависть, - тихо ответил он.

            Поглощенная, поколебавшись секунду, развязала веревки. Мураки, пошатываясь, сел и тут же поспешно отвернулся - его вырвало. Кровавые пятна на полу в полумраке лабиринта казались черными.

- Ты останешься, в лабиринте. Живой. По крайней мере, пока. Мне хочется узнать о материке.

Она швырнула ему сверток с одеждой.

- Раздевайся. Все, что принесено извне Острова, осквернено.

            Мураки с трудом поднялся на ноги. Раб стоял у дверей. Поглощенная почти рядом с ним. Он вопросительно вскинул тонкую бровь. Девушка ответила ему насмешливой усмешкой. Мураки пожал плечами и начал раздеваться. Застенчивость никогда не была в числе его недостатков.

            Одежда медленно падала на пол. После пыток все еще дрожали руки, и все его действия были замедленными. Из-за этой медлительности движения казались чувственными. Девушка рассердилась сама на себя из-за того, что дыхание у нее перехватило.

            Абсолютно обнаженное тело чуть белело в полумраке. Даже сейчас в многочисленных следах от пыток, синяках и кровоподтеках, оно выглядело совершенным. «Красив. Слишком красив. И знает это». Не стесняясь своей наготы, юноша наклонился и стал разворачивать одежду, принесенную Жрицей. Мураки неторопливо оделся. Этакая помесь кимоно и европейского костюма. Такая же, как и у стоящего в дверном проеме раба.

             Поглощенная скинула шерстяной плащ.

- Оставь себе. Здесь холодно по ночам.

Он слабо улыбнулся.

- Спасибо.

- Ты не можешь, Жрица, - взволнованно вмешался раб, - твоя одежда будет осквернена, если к ней прикоснется мужчина.

- Мне соткут новый плащ. Ты остаешься здесь, - повторила она, обращаясь к Мураки, - я не буду запирать камеру, но выходить тебе не советую - ты только заблудишься, а искать тебя я не намерена. Я оставляю тебе еду и воду, - она положила на пол второй сверток, - но расходуй их бережно я смогу прийти только дня через три. Возьми его одежду, - приказала она рабу, - и сожги.

- Можно я возьму сигареты из плаща? Я курю.

- Бери, только старайся не зажигать огонь надолго - никогда не знаешь, кто в подземелье им заинтересуется.

            Поглощенная с рабом направились к выходу. У дверей девушка обернулась.

- Ты кстати, не очень-то удивлен своим спасением. Можно узнать, почему?

- Я знал, что так будет.

От такой дерзости жрица остановилась, как вскопанная.

- Это откуда же?!

Он не ответил. Она пожала плечами пошла к тоннелю. Его голос догнал ее уже на пороге тоннеля.

- Ты принесла одежду и еду. Зачем это было бы нужно, если бы ты хотела меня убить?

            Поглощенная закусила губы. Этот Мураки оказался опасным противником. Ей было, что ответить, но она решила промолчать, не начиная нового поединка. У нее было неприятное чувство, что в последнем победа осталась не за ней.

            Шаги постепенно стихли. Мураки прислушался. Ничего. Тишина. Темнота. Молчание. Юноша тяжело опустился на каменную тумбу, покрытую черной шестью плаща. Он остался один. На трое суток. А может и дольше.

            Мураки закрыл глаза.

*                      *                      *

            Доктор Кадзутака вздрогнул от внезапного хлопанья крыльев ворона и пришел в себя. Остров плохо влияет на людей. Вместо того, что бы сосредоточиться на чтении, отвлекаться на воспоминания - это так на него не похоже. Мураки даже не заметил, как вокруг стемнело настолько, что читать уже стало невозможным. Он передернул плечами, чувствуя, как сильно замерз, пока сидел без движения. Мураки встал, чтобы достать ужин, недовольно закусив губы, и злясь на себя.

            Однако пока хлебцы грелись, он уже успел немного успокоиться. Лицо его осветилось легкой усмешкой: никаких приятных воспоминаний пребывание на Острове ему не оставило, но все же кое-что было сделано тогда неплохо. К примеру, спрятать складной кинжал в пачке сигарет - разве это не гениальная идея?

            Тихонько звякнула печка, деликатно намекая, что хлебцы готовы. Мураки, все еще не сосредоточившись на происходящем вокруг, достал горячие лепешки, обжигая пальцы. Одну кинул сидящему на палубе ворону. Еды было немного, но это неважно, все равно через несколько дней начинается трехнедельный голодный пост.

            Мужчина налил минеральной воды в стакан и медленно смотрел, как поднимаются наверх пузырьки газа. Много лет он не думал об Острове больше, чем это было необходимо, а сейчас… Странно, что воспоминания все еще так отчетливы.… Казалось бы, первый раз за столько времени можно было бы отдаться ностальгическому настроению, но это было слишком чуждо его характеру - Мураки не умел жить воспоминаниям. И сейчас, после приступа памяти, его мысли раз за разом возвращались к тому, что происходит на Острове сейчас. К тому, кто находится на Острове сейчас…

            Цудзуки…

            Мураки словно наяву видел темные волосы и фиолетовые шальные глаза. Можно сказать Цуруко, что проблемы синигами его не касаются, а самого себя-то как убедить?

            «Собственничество - вот как это называется», - цинично усмехнулся над своими чувствами Мураки. «Если его кто-нибудь и убьет - это должен быть я. В этом же все дело, так? Хорошо бы, если так…» И снова: ослепительная улыбка, ласковые глаза под темными ресницами, нежная горячая кожа…

            Все! Он решительно встал, вызывающе дернув головой - неосознанное движение, которое так нравилось всем его любовницам и любовникам - и начал убирать на положенные места (или на те, которые в данный момент показались ему положенными) все, что попадалось на глаза. Восхитительное занятие, которым без труда можно занять все время, сколько бы его не было свободного. Жаль только, что голова при этом ничем не занята.

            Мураки лег в экстра-минивариант каюты, состоящий из одной широкой койки у самого борта лодки и закрывающийся сверху и сбоку специальной деревянной шторой, делающей его удивительно похожим на очень комфортабельный и вместительный, двуспальный гроб.

            Он не стал задвигать штору. В его левом глазе отражался лунные отблески, а правый тускло светился в темноте зимней ночи.

*                      *                      *

            Голова, казалось, была налита чугуном. Хуже любого похмелья.

-Вставай. Хватит лежать.

Повелительный голос потихоньку вытянул Цудзуки от очередного полуобморочного состояния. Он открыл глаза и ничего не увидел. Сначала ему померещилось, что он по-прежнему лежит под открытым небом, но оглядевшись синигами понял, что потолки в зале были высокими и терялись в темноте. Факелы, горящие на стенах, не могли осветить всей огромной площади, и по углам прятались черные клубки теней.

            Колоссальная лестница, высота каждой ступени которой была практически с рост человека, вела к трону, на чьем сидении, по предварительной оценке Цудзуки, без проблем уселись бы человек сорок. Две верхние ступеньки Трона были черны от пыли.

- Рад, что ты пришел в себя, синигами... А вы крепкий народ… не всем удалось бы вынести то, что пережил ты за последние две недели… - на нижней ступеньке сидел светловолосый мужчина, чей ровный медлительный голос и пристальный взгляд молочно-голубых раскосых глаз привел Цудзуки в чувства, - а, впрочем, вам полукровкам и положено быть такими… разве нет?

            Синигами вздрогнул.
- Я… я… не… - собственный голос казался ему чужым.

- Ах, ну, конечно, ты - да. Послушай, я - Король-Бог, тебе это о чем-нибудь говорит?
В голове у Цудзуки забрезжили какие-то неясные воспоминания. Кажется кто-то при нем упоминал этот титул… Но кто? Граф? Или Мураки? Да, кажется, это был Мураки, однако ни малейшего проблеска воспоминаний о контексте, в котором это прозвучало, у синигами не было.
- Да… Конечно… Я слышал кое-что…
- Очарователен… - будто про себя пробормотал Король-Бог, - но врать не умеешь. Женщина, сидящая рядом со мной, - Жрица Храма. Ты не веришь, что мы не совсем потеряли способности и распознаем Дитя, в котором течет Демоническая Кровь?

Вопрос был явно задан риторически, но Цудзуки все же попробовал ответить.

- Нет… то есть, да… то есть… - отчаянно пытался поправиться он, чувствуя, что с каждым словом завязает все глубже, - я надеялся, что вы об этом не узнаете… я… не в этом смысле…

- Довольно! - голос Жрицы Храма был резок, словно свист хлыста. Она повернулась к Королю-Богу, - если ваше любопытство достаточно удовлетворено, мы сможем вернуться…

- Перестаньте… В любом случае для полукровки можно придумать применение получше… Вы меня понимаете…

- Мы уже пробовали. Они умирают. И синигами, и демоны…

- Но полукровки, да к тому же еще и синигами еще не было…

            Жрица Храма дернула костлявым плечом, но спорить не стала.

- Особенно, - гладко продолжил мужчина, - учитывая сегодняшнее состояние избрания Поглощенной. Похоже впервые за сотни лет на Острове намечается кризис… Кстати, синигами, как тебе понравился Остров?

- Совсем не понравился, - не задумываясь, ответил Цудзуки.

            Жрица Храма поджала и без того несуществующие губы, но Король-Бог весело расхохотался.

- Интересно, ты смелый или глупый?… Или и то и другое?… Как ты попал сюда, полукровка?

            Цудзуки рассказал, как.

- И вы поехали на Остров за душой Такаши?… Зачем?… Неужели только ради работы…

- Вообще-то, людям свойственно сострадание, - резко сказал Цудзуки.

- Ты не человек, полукровка… И Демону не к лицу рассуждать о сострадании, синигами… - отрезал Король-Бог.

            Цудзуки опустил голову, закусив губы.

- А тебе? Король-Бог, ты можешь говорить о милосердии?… - с горечью прошептал он.

- И я не могу… - легко согласился тот, - милосердие чуждо высшим силам…

- Неправда! - вскинулся синигами, - Может, я и не имею права на разговоры о сострадании - на мне кровь… - голос у него пресекся, - но я достаточно много видел в жизни, чтобы верить, что жестокость не правит миром. Высшие силы по-настоящему сильны, только когда они не безжалостны. Иначе у них не будет сторонников.

- А говорят, что жалость унизительна… - улыбнулся мужчина.

- Жалость - это то, что отличает человека от машины. И от монстра. Человек не может позволить себе ни к чему не иметь жалости!

            Цудзуки разволновался, забыв на время, в каком положении он находится. Фиолетовые глаза засветились, бледные щеки чуть разгорелись - Король-Бог, улыбаясь, любовался пленником.

- Любых богов боятся и уважают за жестокость, но любят за милосердие!

            Что-то грохнуло из темноты потолочных сводов. Ледяной ветер невесть откуда пронесся поверху, заставив факелы мигнуть. Стоящие справа у стен люди Короля-Бога прижали ладони к вискам. Жрица Храма вскочила на ноги и что-то прокричала, от стены слева отделился один из рабов Богов и толкнул Цудзуки вперед, тот упал на колени. Холодная волна, накрывшая Храм, схлынула, оставив только чувство ужаса на дне сердца у людей. Жрица Храма злилась. Король-Бог смеялся.

- Горячая голова… Я начинаю понимать, почему он тебя так любит…

«Кто?» - хотел спросить Цудзуки, но не смог выдавить из себя ни звука. Уж кто-кто, а он знал, о ком идет речь.

            Одним плавным движением Король-Бог соскользнул со ступеней.

- Ты прекрасен… Ты хоть понимаешь, синигами, что только что одной фразой оскорбил Неназванных Богов, так как никто до тебя… Почти никто… Такие слова, синигами, говорят здесь только те, кто уже приговорен к смерти… Если им хватает смелости, конечно…

- Я слишком долго лгал себе и другим, - глядя в темные плиты пола, освещенные неровным пламенем, сказал синигами, - я не куплю себе жизнь ложью…
- А по-другому?… Если бы я предложил тебе служить Безымянным Богам?… Или мне?…

Цудзуки словно наяву увидел все страшные картины жертвоприношений.
- А не пойти бы тебе… - почти спокойно заявил он.

            Мужчина на секунду опешил, а потом снова рассмеялся.

- Великолепен… - прошептал Король-Бог, - Мы не встречались с тобой раньше, полукровка?… - рука, затянутая в толстую кожаную перчатку, осторожно коснулась подбородка синигами и подняла его голову, - Неет… - задумчиво протянул он, - таких глаз я бы не забыл…

- Он нарушил Закон, - прохрипела женщина, заставив Короля-Бога поморщиться, - он должен быть наказан.

- Он будет наказан. - твердо заявил тот, возвращаясь на свое место.

- Хорошо, - тонко усмехнулась Жрица Храма, поднимая руку, чтобы…

- Нет. Мои люди.

Они снова перешли на незнакомое Цудзуки наречие, но спор их длился недолго. Даже синигами уже разобрался, что слово Короля-Бога весило больше. Тот щелкнул пальцами, и сознание Цудзуки затуманилось, как под гипнозом. Он не перестал ни чувствовать, ни мыслить, но все происходящее вокруг было будто бесконечно далеко. Словно он смотрит старый фильм или слушает радио, включенное в соседней комнате.

            Запястья связали за спиной, и веревку протянули через простейший блок импровизированной дыбы. Мысли далеко… далеко… Ни на чем сосредоточится не удается…

Когда на спину обрушился первый удар плети, Цудзуки ахнул не столько от боли, сколько от удивления. Каждый удар насквозь распарывал одежду на нем. Рубашка превратилась в лохмотья. Боли, как ни странно, он не чувствовал, только легкое пощипывание и теплые струйки крови, бегущие по щиколоткам.

            «А это совсем не так страшно, как говорят», - чуть ли не сквозь дрему подумал синигами.

            Темно-красные ручейки текли от его пальцев по трещинам в полу к Трону, стоящему черной громадой. Цудзуки казалось, что там они впитываются в камень, но он не был ни в чем уверен.

            Король-Бог неприметно щелкнул пальцами, и голова Цудзуки бессильно упала на грудь.

- Он в обмороке, - невозмутимо провозгласил мужчина, - Довольно. Отнесите его в камеру. В мою резиденцию.

            Жрица Храма злобно поджала губы.

            Придя в себя Цудзуки не чувствовал себя разбитым, как последние дни, наоборот ощущение было такое, будто он наконец по-настоящему поспал, хотя и слишком мало, чтобы чувствовать себя отдохнувшим. Он вспомнил разговор у Трона Безымянных, произошедший

(вчера? сегодня? месяц назад?)

            неизвестно в какой жизни. Цудзуки чуть фыркнул: его наказывали плетью - Боги! и это когда на дворе начало XXI века!

- Все уже кончилось? - прошептал он вслух, ощупывая рукой ровную поверхность, на которой лежал, - А я это все выдержал?

- А я уже умер?… - в тон ему иронически проговорил тягучий, словно сладкий сироп, голос.

            Цудзуки широко распахнул глаза - у серой стены, сложив руки на груди в тускло-серебряной кольчуге, стоял Король-Бог и, даже не пытаясь скрыть насмешливую усмешку, смотрел на синигами.

- Забавный ты, полукровка… Давно не встречал людей, которым удалось бы так меня заинтересованность… Любопытно, тебя вообще можно заставить склониться?… Или ты из тех, кто не сдается?… И умирает, конечно… Почти всегда…

            Синигами поднялся на ноги, чтобы не смотреть на Короля-Бога снизу вверх. Эта фигура в костюме средневекового рыцаря: тонкой кольчуге, сапогах выше колена и небесно-бирюзовом плаще - внушала ему странное беспокойство, заставляла нервничать.

- Ты умрешь, полукровка… - будничным тоном сказал Король-Бог, не сводя гипнотизирующего взгляда тускло-голубых раскосых глаз с синигами.

- Мне кажется, я это уже понял, - сказал Цудзуки, стараясь выглядеть спокойным.
- То, что тебя ждет страшнее смерти… Новая Поглощенная не сможет появиться, и Жрица Храма хочет использовать твое тело, как вместилище для Неназванных… Чтобы привести их в этот мир…, - Король-Бог, ни на секунду не отрывал взгляда от глаз синигами. Он сделал паузу, ожидая какой-то реакции, но Цудзуки молчал, не зная, что сказать, - Ты мог бы спастись… Я мог бы спасти тебя…

- И что же для этого надо сделать? - подозрительно спросил синигами.

- Немного… - Король-Бог подошел к Цудзуки почти вплотную и тыльной стороной руки в боевой перчатке провел по щеке юноши, - Смотри чуть поласковее… Веди себя чуть понежнее…

            Цудзуки в ужасе отпрянул.

- Не глупи… Я ведь могу силой получить тоже самое… Кому станет от этого хуже?… Не говоря уже о том, сколько неприятностей ты сможешь избежать, если будешь немного покладистее…

- Я столько пережил за это время, что угрозами меня уже не испугаешь! - гневно вскинул темноволосую голову синигами.

- Ты что, правда, так думаешь?… - улыбка Короля-Бога заметно похолодела, - Ты мало знаешь о боли, полукровка… А ведь даже плетьми можно наказывать по-разному: можно - одурманив человека гипнозом, с плетьми, пропитанными обезболивающими средствами - так чтобы кнут рассекал только верхний слой кожи… кровь есть, но не более… А можно так, чтобы плеть с каждым ударом вырывала кусок плоти… Любого можно запугать… Надо только знать, как… Но я не хочу добиваться тебя страхом…

            Пальцы его осторожно коснулись тела синигами, мягко поглаживая через тонкую рубашку.

            Цудзуки резко оттолкнул мужчину от себя и ударил его кулаком по лицу. От изумления Король-Бог даже не попытался его остановить. Он лишь пораженно посмотрел на синигами, втиснувшегося в стену, а потом перевел изумленный взгляд на испачканные светло-розовой кровью пальцы, которыми он вытер разбитые губы. Когда он понял голову, его рот кривила недобрая усмешка, а глаза светились яростью.

- Ах, ты, блядь… Да ты кем себя воображаешь?… - он выхватил короткий охотничий хлыст и наотмашь, как норовистую суку, полоснул Цудзуки по изгибу плеча. Быстрая магическая вспышка парализовала синигами, и юноша смог только поднять руки, закрывая лицо. Он кусал губы, вздрагивая от каждого удара. Гнев Короля-Бога постепенно уступал место приступу интереса к человеку, впервые за столько веков посмевшему возразить ему. Темная кровь на бледной коже синигами и рассыпанные пряди волос внезапно возбудили в нем новую волну страстного желания, такого сильного, что Король-Бог сам удивился.

            Он подошел к пленнику и, сжав пряди волос в кулаке, оттянул его голову назад - попытался поцеловать, но Цудзуки яростным жестом вырвал голову из его рук и отвернулся. Король-Бог лишь пожал плечами.

- Сколько можно противиться?… Ты все равно будешь принадлежать мне… рано… или поздно…

- Никогда! - несмотря на продолжающееся действие заклинания, юноше удавалось сопротивляться, пусть не в полную силу, но достаточно энергично.

- Сколько все-таки в тебе сил…- задумчиво пробормотал Король-Бог, - не думал, что вы, полукровки, так изводите своих любовников.

            Цудзуки чувствовал свою полную беззащитность - его попытки не допустить того, чего так желал Король-Бог, не приводили ни к чему, кроме того, что он в кровь ободрал все пальцы о колечки металлической кольчуги.

            Король-Бог лишь смеялся. Он еще никогда не встречал человека, который сопротивлялся бы его силам так отчаянно - это казалось ему забавным и экстравагантным. «Неужели он думает, что я отступлюсь?… Позволю ему непокорность?…» Мужчина стиснул плечи Цудзуки и с силой ударил его головой о каменную стену. Перед глазами все затуманилось, ноги подогнулись… Краем рассудка синигами чувствовал, как его швырнули на холодный пол; как сильные руки разрывают на нем остатки одежды; как тяжесть чужого тела прижимает к твердой поверхности… Потом сознание милосердно отключилось…

            … он пришел в себя еще на секунду, когда Король-Бог ткнул его окованным железом носком сапога в ребра и насмешливо сказал:

- Ну, теперь, надеюсь, ты удовлетворен, полукровка?

            Тяжело захлопнулась массивная дверь. Король-Бог прислонился к ней спиной. Красивое лицо перекосилось от гнева - несмотря на насмешливый тон, впервые он чувствовал себя проигравшим. Было в этом синигами что-то ни на кого не похожее, что-то, что его защищало. Король-Чародей мог заклясть синигами, лишить возможности реального сопротивления, мог избить, мог пытать, мог убить; но не посмел дотронуться, взять силой.

             Мураки Кадзутака его бы понял.

 

            Широким шагом Король-Бог почти выбежал из башни, бросив по дороге слуге:

-Передайте, Жрице Храма, пусть готовит его к переселению сущностей. Ослабить контроль его сознания она сможет и без меня. Я уезжаю на Архипелаг.
            Мураки Кадзутака его бы понял.

 

            На этот раз темнота, охватившая сознание Цудзуки, не была пустой. Одно за другим из нее выступали знакомые лица - друзей, врагов, живых и мертвых. В ней слышались голоса, давно забытые и прочно живущие в памяти. Он видел перепуганные зеленые глаза Хисоки… «Идиот! Ты что их на живца ловишь?… Ты же мог погибнуть… Пожалуйста, не оставляй меня больше одного… я этого не выдержу… Идиот! Разве можно все время вляпываться в неприятности…» Мягкую улыбку темноволосой женщины с фиолетовыми искорками в огромных глазах… «Все не так плохо, братишка... Ты должен понять свою судьбу… Скоро все изменится… Когда-нибудь все изменится… изменится… изменится…» и ее смертельный крик.

- Не уходи, Рука, - прошептал он. Пусть так, пусть с терзающим уши предсмертным воплем, но она будет с ним… Женщина качала головой и исчезала в темноте.

            Голова Ватари в обрамлении золотых волос кажется отрубленной. Он о чем-то просит, раз за разом повторяя какое-то слово… Цудзуки не может понять, что тот говорит… «SophselnesesSophselneses …»

- Подожди, Ватари… я не понимаю, что это значит…

«Понимаешь, просто сам не знаешь об этом… Не хочешь признавать…»

            Все кружится… лицо и руки у Цудзуки в крови… стены, потолок, как будто давят на него тяжестью… Одежда разорвана… От холода пола его трясет крупная дрожь… Боль… Боль… Боль… Наркотическое зелье, попавшее в кровь, похоже, перестает действовать… Это - Sophselneses

            Тацуми - лицо строгое, взгляд осуждающий… Страна, Где Все Слова, Начинаются С «Не»… НЕТ, НЕЛЬЗЯ, НЕВОЗМОЖНО, НЕРЕАЛЬНО, НЕТ, НЕТ, НЕТ…

            Лица кружатся, голоса мешаются… Темнота… Никто не видит темноту насквозь. Никто не знает до конца, что в ней…Темнота никогда не бывает пустой… В ней живут другие… Просто другие… другие лица… другие голоса… Это - Sophselneses

            «Идиот!… все изменится… Нет… Нет… Нет… Sophselneses…»

            Из темноты выступает фигура в белом. Голос такой знакомый… Чуть хриплый

- Poor little boy… До чего ты себя довел… стоило ли сопротивляться… хотя я тебя понимаю… я сделал тоже самое… плохо тебе, Темнокрылый Мотылек? Глаза-то открой…

            Холодная ладонь касается горящего больным жаром лба. И как будто бы становится легче…

- Открой глаза, Темнокрылый Мотылек… Тебе очень плохо? Все-таки постарайся… Открой глаза…

            Потом слова потонули в потоке смеха. Не обычного глубокого саркастического смешка, а смеха нехорошего, задыхающегося. С высокими истерическими нотками. Смех человека, впервые увидевшего тело любимого растерзанным…

            Цудзуки с трудом открыл глаза. Лица тихонько уплыли… Голоса затихли… Холод, терзавший его в каменном мешке, привел в чувство. Комната абсолютно пуста, но в углу лежит что-то вроде примитивного татами с соломой… или не с соломой…

            Собрав остатки сил, он встал и, целомудренно пытаясь стянуть на теле разорванную одежду, подошел к матрацу и рухнул на него… Теперь темнота была полной…

*                      *                      *

            А за несколько километров от Цудзуки, Мураки Кадзутака внезапно проснулся с бешено колотящимся сердцем. Он сел на койке и прижал ледяную ладонь к губам, пытаясь выровнять дыхание. Ворон, то ли проснувшийся от резкого движения Мураки, то ли вообще не спавший, все также сидел на палубе и с пристальностью налогового инспектора смотрел на мужчину. Куклы у края койки испуганно взглянули на человека блестящими стеклянными глазами.

Ночь была холодной. От дыхания шел пар. Мураки нехотя вылез из-под одеяла и вскипятил себе чая, не столько потому, что ему хотелось пить, сколько ради того, чтобы согреться.

            Сидя на скамейке, он грел тонкие пальцы о фарфоровые стенки чашки, вдыхая запах зеленого чая из КоКакиРю. «Чашка согреет руки, а запах чая - душу, напомнив тебе о любви…» - вспомнились ему слова Ории…

            Действительно, постепенно сердце перестало трепыхаться в сумасшедшем ритме в груди. Мураки, потихоньку отхлебывая чай, думал, что же его все-таки разбудило. Но толком ничего придумать не мог. Во всяком случае, если это был кошмар, то он его не помнил. Наверное, это все-таки Остров так влияет на него. В общем, нет ничего удивительного, что нервы расшатываются от пребывания в таком месте, но Мураки всегда гордился своей выдержкой, да и уже не первый раз ему приходилось проводить здесь какое-то время.

            Он поднял лицо к темному ночному небу, созвездия на котором не были известны ни одному ученому, и легкая улыбка коснулась его губ.

            Луна в замерзшей высоте была темно-красной…

                                                *                      *                      *

            Луна была темно-красной… Из подземелья неба не видно, но в соседнем зале окошко-глазок не закрывалось, и алые отблески беспрепятственно ложились на плиты пола.

            Времени у Мураки было хоть отбавляй, а дел в общем-то никаких. Поглощенная приходила не чаще, чем раз в несколько дней, приносила воду и немного еды, оставалась поболтать и хотя, как правило, эти встречи заканчивались него заклинанием магического удара - других способов обращаться с людьми Поглощенная не знала - он ждал их с нетерпением. Во-первых, потому, что только это могло хоть как-то продвинуть его в выполнении его миссии; во-вторых, потому, что Мураки чувствовал, что иначе вообще разучится разговаривать или просто свихнется в этом чертовом лабиринте, где даже крысы какие-то не такие (хотя, в принципе, с этими тварями они сохраняли строгий нейтралитет: Мураки старался не думать о том, какой пищей они привыкли здесь питаться, а крысы не трогали его. Тот раз, когда Мураки проснулся от того, как животное длиной в добрые тридцать сантиметров прыгнуло ему на грудь - был единственным, но заставил его с тех пор хранить нож под подушкой); ну а в-третьих,… в-третьих, общаться с Поглощенной было просто… забавно. Да именно так: забавно.… Да…

            Его не раз ставили в тупик ее вопросы, в основном Поглощенная спрашивала как раз о том, о чем сам Мураки никогда особо не задумывался - о любви, о долге, о страсти, о чести - для него это все было также просто, как дышать воздухом.

            Он часто думал, о девушке, когда она уходила. О ее вопросах, о ее уме, о ее глазах, чье настоящее выражение ему никак не удавалось поймать. Но чаще всего о ее магических силах. Каждый раз, когда она применяла магию, Мураки не удавалось уловить никакой активности. То ли она владела желанной магией, то ли в этом были виноваты Неназванные Боги, он не знал.

            Одно в чем точно были виноваты Безымянные, он знал со всей определенностью. Мураки начинал понимать, отчего умирали узники, оставленные в лабиринте…

            Полгода назад после того, как его отправили домой из больницы после автокатастрофы, почти месяц ему приходилось каждое утро ездить туда, до тех пор пока его врач не решила, что для лечение будет полезнее если он посидит дома, чем ездить через весь Киото на общественном транспорте (из-за сотрясения мозга его стало сильно укачивать в машине). Однажды когда он в очередной раз ехал до больницы, юноше в вагоне метро стало плохо.

- Выпустите меня отсюда! Выпустите!

Он метался по вагону и кричал. Другие пассажиры пытались как-нибудь помочь пареньку, но их усилия особо ни к чему не приводили. С юношей сделалась самая настоящая истерика. Мураки тогда лишь неодобрительно поднял глаза над книгой. Какая распущенность. Несмотря на деньги его семьи, воспитание Мураки получил довольно строгое, и бурное проявление любых эмоций там не поощрялось. И сейчас, потеряв невесту, Мураки старался держать себя в руках. Даже самые близкие люди - Ория, Цуруко - не знали, насколько тяжело ему было. Поэтому, случись с ним что-нибудь подобное, как с этим мальчиком - так вести себя в общественном месте для Мураки было немыслимо.

            Конечно, когда юноша стал терять сознание, и кто-то крикнул врача, Мураки волей-неволей пришлось отложить книгу в сторону и помочь вывести его из вагона и поднять наверх. На улице паренек, выпив воды, немного успокоился.

- У вас клаустрофобия? - спросил Мураки, ощущая, что от него чего-то ждут, и не зная, что еще можно сделать - он ведь не психотерапевт.

- Немного… - прошептал все еще бледный юноша, - но такой сильный приступ у меня впервые… Обычно мне просто слегка не по себе. Понимаете, я просто чувствовал, как весь город давит на меня своей тяжестью…. Я ужасно вел себя?

- Да, - честно сказал Мураки.

- Видите ли, мне было просто все равно. Только бы выбраться оттуда… Я бы наверно сделал все, что угодно.

            Мураки тогда только пожал плечами.       

Так вот сейчас, оказавшись в этом подземелье, где кроме тяжести каменной кладки и огромного Храма, на его сознание еще давили злые силы Неназванных Богов, Мураки сполна почувствовал, что ощущал тот юноша. Не прошло и недели, как он был готов биться, кричать, просить - что угодно только выйти из этого каменного пространства. Ему было просто все равно. Его удерживали от этого только две вещи. Во-первых, врожденная гордость, нежелание и неумение показать свою слабость; а во-вторых, ощущение, что если он хоть на секунду поддастся такому состоянию - он проиграл. А проигрыш в игре, которую он затеял - это смерть. Хуже смерти.

Мураки хватило нескольких дней, чтобы понять, что эта игра - на самом деле только поединок двух воль. Кто поддастся отчаянию, стрессу или эмоциям - проиграл. Кто выдержит - выиграл. Кто выиграл - получает все. Кто проиграл - умрет.

Он был уверен, что эта игра, как она ни нравилась им обоим, рано или поздно закончится. Так же, как уверен, что победит не благородный и честный. Победит сила воли и выдержка, умение прощать себе некоторые ошибки. Ошибка - это убийство.

Главным же, от чего мешались все его мысли, было то, что он мог выбраться оттуда. Полторы недели Мураки хватило, чтобы в несколько приемов найти-таки дверь, через которую он попал в подземелье. И теперь, по прошествию еще двух с половиной недель, приходилось все время сдерживать себя, чтобы не поддастся слабости и не попытаться сбежать отсюда. Потому что побег это тоже проигрыш.

А проигрыш это - смерть. Даже если ты не сразу поймешь это.

            Чем больше времени проходило, тем сильнее Мураки сомневался в правильности своего плана. Свободного времени у него было больше, чем требовалось, и за сутки его неутомимый мозг успевал придумать сотни других вариантов и, по разным причинам, отвергнуть их.

            Постепенно, разговаривая с Поглощенной, Мураки все больше убеждался, что она такая же пленница на Острове, как и он. Если не хуже. Он сможет выбраться отсюда - живым или мертвым. И, если его душе не удастся исчезнуть с Острова, он, по крайней мере, видел другую жизнь. У Поглощенной не было даже надежды когда-нибудь оказаться вдали от Безымянных. И их последователей.

            Мураки и не думал, насколько Поглощенная рискует, оставляя его в живых. Мысль об этом посетила его только, когда она обмолвилась, что не может просить еду для него, поэтому должна отдавать ему свою.

            Это долго крутилось у него в голове, заставляя искать другие варианты. Но сколько он не пытался, ему их было не найти…

            Второй раз, он подумал о риске, когда через три недели его пребывания в подземелье, Поглощенная вбежала в его камеру и чуть не плача упала на колени у тумбы, покрытой черным плащом.

- Все ложь! Мураки, вся моя жизнь - только ложь!

- Что случилось, Жрица? - изумленно спросил он, никогда не видевший обычно выдержанную девушку в таком состоянии.

            Всхлипывая, он быстро рассказывала ему, что произошло, перейдя с размеренного произношения Острова на взволнованную и частую скороговорку Архипелага, так что Мураки из каждых пяти ее слов понимал три.

            Насколько он разобрал, Поглощенная заявила Жрице Храма, что принесла человека с материка в жертву Богам, и тело его закопано в Шероховатом Зале.

- Она не имеет права заходить в лабиринт, Мураки… Вообще не имеет… - в голосе Поглощенной послышалась чисто детская обида. - Я видела ее сегодня… Она раскопала там землю… Осквернила Храм… И Боги, - против обыкновения Поглощенная не посмотрела наверх, - не покарали ее. Не уничтожили… Не защитили меня - их Жрицу… Зря я тебя ударила тогда…Ты был прав, Мураки, их просто не существует…

            Мураки помнил этот разговор: он, правда, не говорил, что Безымянных не существует, просто упомянул других богов, но тем не менее магический удар, от которого по всему телу остаются кровоподтеки, получил.

- Ты не права, жрица, - мягко сказал он, - Безымянные Боги существуют. Они несут в себе только зло и разрушение, поклоняться им, служить им не следует, но они существуют. В лабиринте они очень сильны. Я слабею здесь не от условий, а от их сил. Мне приходится напрягать все способности, чтобы защититься от них. Поэтому я так рад, когда ты приходишь…

- Правда? - подняла на него глаза Поглощенная, и вопрос ее относился не к существованию Неназванных Богов.

- Да, - тихо ответил Мураки, и его ответ тоже не имел отношения к Безымянным… - И ты ошибаешься, думая, что они не наказали Жрицу Храма, - продолжал юноша, - по-моему, она просто не знает об этом. Они давно покарали ее. Они забрали ее разум.

Девушка прикрыла ненадолго огромные сверкающие глаза.

- Ты прав, Мураки. Я знала, что ты прав, просто забыла об этом… Иногда мне кажется, что… что все в мире не так мне представляется…

            Она закрыла лицо руками. Не особо задумываясь, что он делает, Мураки протянул руку, будто чтобы погладить девушку по волосам. Невидимая, но плотная волна накрыла его и отбросила назад. Жрица испуганно посмотрела на него:

- Мураки… Это все защита,… ты что забыл?…

Он кивнул, опустив ресницы. «Еще один синяк мне обеспечен», - но эта мысль не очень пугала - в его случае кровоподтеком больше или меньше особой роли уже не играло.

            Жрица чуть смущенно улыбнулась. Юноша, сидящий рядом с ней (на расстоянии тридцати сантиметров) на полу, казался ей таким хрупким.

- Как твои друзья отпустили тебя сюда одного?

- Миссия для получения степени должна быть выполнена только самим посвящающимся, - живо ответил Мураки.

- Верховный… Верховный… Магистр, он следит за вами?

Мураки на секунду заколебался.

- Нет, не думаю. Во всяком случае блок Острова ему не пробить.

- Тогда разве нельзя было сделать это тайно?

- Это ложь самому себе. А в честности с самим собой все человеческое мужество и все достоинство. Только в этом случае человек заслуживает звания человека, - он усмехнулся, - в Девятом Магистрате ни за кем не следят. Мы привыкли сами быть честными перед… - он задумался, подбирая слово.

- Перед своими богами? - предположила Поглощенная.

- Да! И перед ними тоже. Перед богами, но не только… Мой друг верит в богов-синтов, я в Иисуса, а моя подруга вообще ни во что. Это неважно. Скорее перед своей совестью… Бог, он внутри нас, у каждого человека свой бог. Мне кажется, что на самом деле человек и несет настоящую ответственность только перед своим собственным богом.

- То есть человеку позволено столько, сколько он сам разрешит себе?

- Возможно… - не очень уверено произнес Мураки. Звучало эта фраза как-то не очень хорошо, но она ему понравилась. Очень понравилась.

- Все задания твоих друзей были такими же безнадежными? - перевела разговор на более конкретную тему Поглощенная.

- Вовсе нет. Просто… это сложно объяснить… Верховный Магистр меня не слишком-то любит. К тому же я брал задание позже всех.

- Почему?

- Я был в больнице. Мы с невестой попали в автокатастрофу. Она не справилась с управлением и погибла…

- Невеста? - с уже знакомыми вопросительными интонациями повторила Поглощенная.

- Девушка, на которой человек собирается жениться. То есть дать обет, что всю жизнь вы будете с ней делить пополам горе, радость… и деньги. А также, что вы до смерти будете любить и заниматься сексом только друг с другом.

- Только? По-моему, это глупо. Если уж есть возможность, то получить надо все. И что женщинам это нравится?

- Мне кажется, что да, - ответил Мураки, который тоже, в общем-то, считал, что это глупо, но решил воздержаться от комментариев. Женись он все-таки на Элен, то, пожалуй, выполнил бы все данные обеты, но ему уже приходило в голову, что вряд ли брак - это его судьба. Во всяком случае, большая часть его предков не находила счастья в семье.

- Странно. Мне бы казалось, по крайней мере, бессмысленно приговаривать себя к одному мужчине. А что такое больница?

- Место, где лечат людей.

- Жрецы?

- Врачи.

- Просто люди? - недоверчиво посмотрела на Мураки девушка. Тот наклонил голову в знак согласия. Просто люди. Всего лишь люди. С их скромными человеческими силами.

- Это какая-то бессмыслица! Разве человек может выздороветь, если на это нет воли Богов?!

- Пару лет назад я сказал бы тебе, жрица, что да. Теперь я уже не уверен.

            Они замолчали. Каждый думал о своем.

- А ты хотел на ней жениться? - спросила вдруг Поглощенная.

- На ком? - не понял в первую секунду Мураки. Или притворился, что не понял? Он сам не знал, - На Элен? Да.

            Они снова посидели молча.

- А зачем? - неожиданно произнесла девушка, не глядя на Мураки.

- Это трудно объяснить, жрица. Мы любили друг друга... Но это тоже трудно объяснить. Даже еще труднее.
- Ты ее любил?
- Да. Думаю, да.
- А... Мураки, что это такое? Как?
- Я ведь сказал - это необъяснимо.
- Но это хорошо?
- Да.
- Хорошо - тому, кто любит?
- И тому, кого любят тоже.

            Поглощенная, как-то оценивающе посмотрела на него. Мураки чуть было не поежился. Это уже был не раздевающий, а прямо-таки рентгеновский взгляд. Она склонила голову и чуть нахмурилась, явно сама этого не замечая.

- Интересно… - задумчиво пробормотала она.

            Резким движением Мураки отпрянул от нее и вскочил на ноги.

- Нет!

Поглощенная медленно встала.

- Ты все еще пленник, Мураки. Твоя жизнь зависит от меня. И, кстати, твои желания здесь мало что значат.

Он вызывающе вскинул голову.

- Ты не посмеешь, жрица! И ты не можешь коснуться меня! - говорить этого всего не следовало, и он это знал, но им уже завладел тот, совершенно особый азарт, когда человек готовится к последней ставке, поставив на кон все, включая собственную жизнь. The game comes over.

            Глаза Поглощенной вспыхнули яростью. Она сделала быстрый пасс рукой, и Мураки почти физически почувствовал, как исчезла ее защита.

            Она шагнула к нему и силой схватила за предплечья. А силой Жрица Неназванных Богов обладала огромной. От каждого, самого легкого, ее прикосновения на теле у него оставались темные ноющие пятна. «Можете говорить мне что угодно про здоровый образ жизни, а здесь дело не обошлось без магии», - мелькнуло в голове у Мураки, даже не пытавшегося сопротивляться, понимая, что это будет ему стоить пары сломанных костей.

            Жрица неожиданно запустила пальцы за вырез кимоно Мураки и с силой дернула вниз, разорвав ткань и оставив кровавые полосы на ключицах.

- А вот это было совсем необязательно… - сказал, уже овладевший собой юноша, вытирая кровь с груди. Вместо того, чтобы попытаться прикрыть раскрывшееся тело, он поднял руки наверх, поправляя волосы. От этого жеста кимоно разошлось окончательно, беспрепятственно открывая его тело взгляду.

            Жрица, взяв его за плечи, дернула к себе, глаза их были почти на одном уровне. Он уперся ладонями ей в грудь. Жрица легко, как фарфоровую куклу, встряхнула его. Юноша чуть было не согнулся в приступе рвоты - такие встряхивания после второго за последние полгода сотрясения мозга бесследно не проходили.
- Прекрати кочевряжиться, Мураки! - прикрикнула на него Жрица, - Я, в конце концов, могу позвать людей, чтобы держать тебя. Ты же этого не хочешь?

Нет, уж чего-чего, а этого Мураки не хотел. По многим причинам. Он медленно опустил руки, скользнув ими по телу девушки. Она еще теснее прижала его к себе. Мураки почти провоцирующе улыбнулся. Поглощенная поцеловала юношу в губы…. Он несколько минут беспрепятственно позволял себя целовать, а потом, прикрыл глаза, и сам начал отвечать ее ищущим губам.

Губы его все еще кровоточили от ударов. Похоже, что в подземелье раны заживали крайне медленно. Вкус крови юноши немного отрезвил Жрицу.

            Крепко перехватив его запястья и стискивая их до синяков, Поглощенная подвела его к тумбе. Он мягко высвободил запястья из ее рук.

- Насилие - это не единственный способ, Поглощенная. Зачем силой брать то, что человек готов отдать по собственной воле? - внезапно севшим голосом сказал Мураки. Сказал и сам ужаснулся.

            Но выдержка и способность мгновенно реагировать на изменяющиеся условия игры уже вели его сами. Мураки легко повел плечами и то, что когда-то называлось кимоно, гладко соскользнуло по его телу и белой лужей растеклось по каменному полу.

            Он опустился на шерстяной плащ, покрывающий тумбу. Глубокий черный цвет особо подчеркивал ровную белизну его кожи и платиновые волосы, прядками рассыпавшиеся по тумбе. Интуитивно Мураки понимал, насколько желанным он сейчас выглядит и, опустив пушистые ресницы, протянул к Поглощенной руки.

- Иди ко мне, - прошептал он. Она поняла, что он предлагает себя. И поколебавшись, склонилась к нему.

            Мураки чувствовал легкие, частые поцелуи на лице, шее, плечах. Быстрые прикосновения ко всему телу. Поглощенная старалась сдерживать силу, которую давали ей Боги, но все равно ее руки причиняли ему боль. Он крепко обнял девушку за талию, чувствуя, как ее пальцы повторяют ласки на его груди. Мураки зажмурился, чтобы не утонуть в черных омутах громадных глаз. Дыхание их участилось и выровнялось в одном ритме. Губы сталкивались в страстных поцелуях.

            Юноша заложил руки за голову. С его губ сорвался стон. Прикосновения обнаженной кожей к грубой ткани платья Поглощенной заводили его. Но желание, завладев телом, никак не затуманивало голову Мураки. То ли боль, то ли еще что-то постоянно отрезвляло его. Ее пальцы задели чувствительную точку, и он содрогнулся всем телом. Руки вытянулись и вцепились в шерсть плаща, на котором они лежали.

            Она поднялась на локтях и посмотрела на него: глаза прикрыты, порозовевшие губы вздрагивают, а кисти рук спрятались под свернутый вместо подушки лоскут ткани.

- Мураки…

- Что? - тут же откликнулся он, не открывая глаз.

Она только смотрела на него. Он чувствовал взгляд черных глаз везде на своем теле. На губах, шее, ключицах, груди, на сосках, сжавшихся от ледяного воздуха подземелья. Этот страстный взгляд будто оставлял горящие следы, но Мураки упрямо не открывал глаза.

            Поглощенная помедлила еще секунду, а потом вновь требовательно завладела его губами. Пальцы Мураки под подушкой нащупали рукоятку кинжала и сомкнулись на ней. Левую руку он запустил в волосы любовницы и крепче прижал голову девушки, не давая ей оторваться от своих губ. Правая рука за считанные мгновенья извлекла кинжал из-под подушки и вонзила его в спину Жрицы. Поглощенная дернулась, но рука Мураки, лежавшая на затылке девушки, удержала ее. Мураки, все еще не открывая глаз, продолжал целовать ее, в то время как тело на нем уже вздрагивало в последних предсмертных конвульсиях.

            Кровь, хлынувшая с ее губ, заливала ему лицо, попадая в рот, но Мураки открыл глаза и выпустил тело девушки из рук только, когда оно полностью обмякло. Он с трудом выбрался из-под трупа Поглощенной, стараясь не столкнуть его случайно с тумбы. Его трясло, в большей степени от холода, чем от чего бы то ни было еще.

            Он вытащил кинжал из ее спины и осторожно развернул Поглощенную, положив девушку на плащ лицом вверх. Глаза ее были закрыты - тень от ресниц лежала на побледневшем лице. Сердце не билось - кинжал попал точно в цель. Поглощенная была мертва. The game is over. Good-bye.

            Лабиринт сотрясся в сильнейшем подземном толчке, послышался грохот - похоже, что где-то в тоннелях обвалилась кровля. Мураки не знал, сколько у него есть времени, но понимал, что надо торопиться. Он быстро надел разорванное кимоно, завязав оби. Сложил кинжал, забрал сигареты. Оставалось самое главное.

            Мураки встал на колени перед тумбой и осторожно взял еще теплую руку Поглощенной. На ее правом запястье тускло блестел небольшой кинжальчик на цепочке. Вещица была совершенно очаровательной: с богатыми инкрустациями, искусными узорами и дорогим металлом, но Мураки сейчас было не до того. Он, затаив дыхание, расстегнул замочек. Никаких охранительных заклинаний юноша не произносил. Во-первых не было времени, а во-вторых что-то ему подсказывало, что если этот артефакт защищает магия Безымянных, то охранительные заклинания его не спасут.

            Никакой магии не было. Цепочка змеей соскользнула с загорелого запястья, и неожиданно тяжелый кинжальчик лег на его ладонь. Мураки снова замкнул замочек, теперь уже на своей руке, и снова поразился его тяжести. Нож Неназванных буквально оттягивал ему руку, к тому же Мураки ощущал отчетливую пульсацию - будто на запястье у него было живое существо.

            Внезапно в глазах у юноши все потемнело и поплыло. Сказать, что он потерял сознание было нельзя, так как он продолжал двигаться и даже соображать - иначе вряд ли ему удалось бы выбраться из лабиринта, но его память и сознание уже не имели к происходящему никакого отношения.

           

            Полностью в себя он пришел уже, когда был в лодке. Стихийные заклинания гнали ее вперед со страшной скорость, но Мураки не помнил, что произносил их. Стражи не обратили никакого внимания на уплывающего человека, наверное, магия Ножа охраняла его, но Мураки ее не чувствовал.

            Небо над ним было низким и серым, но воздух очень холодный. Поздняя осень неизбежно перешла в суровую северную зиму, для Мураки, выросшего в Киото, не совсем обычную, но уже привычную - слишком долго он прожил на острове Девятого Магистрата.

            Третья Охранная Полоса осталась позади - Стражей можно было не опасаться. Мураки, заледеневшими губами прошептал несколько слов, и лодка остановилась. На юношу волнами накатывала дурнота. Он скинул остатки одежды, завернул в них левый швартовый крюк и кинул в воду. На ощупь ткань была неприятной - будто трогаешь мертвую кожу.

            Ветер колол кожу морозными иголками. Дурнота не проходила, голова кружилась, во рту металлический привкус. Мир то уплывал, то снова приплывал в фокус. «Только бы не потерять сознание…» - прошептал он вслух… кажется… Способ оставался только один. Мураки сжал зубы и не раздумывая прыгнул в морскую воду. Море было ледяным - температура не выше 5 градусов. От холода все мышцы мгновенно скрутило судорогой, и Мураки, будто разом разучившись плавать, окунулся с головой и чуть было не пошел камнем на дно. Однако успел ухватиться сведенными пальцами за борт лодки, и вынырнул, с трудом хватая воздух.

            Он выбрался из воды. Теперь его не просто трясло, а колотило, но от холода дурнота улеглась, и мысли снова стали ясными.

            Трясущимися руками он натянул на себя теплую одежду. И, стараясь отдышаться и не стучать зубами, сел на скамью, завернувшись в плед.

            Болели ребра и выкрученные запястья, на которых багровели полосы от веревок, голова была тяжелой, и непроходящая тупая боль все еще преследовала его, наводя на неприятные мысли, все тело было в синяках, кровоподтеках и рубцах. Лицо разбито. И кровь Поглощенной тоже все еще была на нем - никакой выдержки не хватило, чтобы толком смыть ее в ледяной воде.

            Но разбитые губы сложились в победную усмешку. Он выиграл. Так или иначе, но в этой игре победа осталась за ним.

            На его запястье блестел Нож Неназванных

                                                *                                  *                                  *

            Чай давно был выпит, и по логике вещей пора бы было снова залезть под одеяло, а Мураки все сидел рядом с пустой чашкой, глядя невидящими глазами в окутывавшую красное пятно луны темноту и задумчиво покусывая палец.

            Цуруко говорила ему, что его сила в ненависти и боли. А Ория считал, что в страсти. Мураки редко думал, кто из них прав, но сейчас ему вдруг пришло в голову, что оба его друга ошибались. Его сила - в желании победить, в умении радоваться победе, даже если на коже запеклась кровь, его собственная или чужая. Хотя он тоже мог ошибаться.

            Как ошибался тогда, в лодке, думая, что, выбравшись с Острова, положил конец игре. Настоящая игра тогда только начиналась…

            Мураки, не удержавшись, передернул плечами. Нет, увольте. На Остров он не поедет. Даже ради Цудзуки.

            Даже так…

                                                *                                  *                                  *

            - Именем Неназванных Богов тебе выносится приговор, полукровка…

Цудзуки и слушал, и не слушал. После ужаса вчерашней ночи страх уже доходил до его сердца.

            Жрица Храма смотрела на него неодобрительно - от ее глаз не укрылась вчерашняя мистификация с плетьми.

- Выйдите все на несколько минут, - глухо приказала она, и длинная вереница прислужников, рабов жриц и прочих потянулась к выходу. Она дождалась, когда за последним человеком захлопнулась тяжелая дверь, - Король-Бог уехал вчера ночью с Острова, полукровка.

            Нельзя сказать, что новость эта порадовала Цудзуки, но уж точно не расстроила.

- Зачем ты говоришь это мне, жрица?

- Подумала, что тебе будет интересно. Я все знаю о его… заботе о тебе, полукровка. Скажи, ты отдался ему вчера?

- Нет! - яростно сверкнул он глазами.

            Жрица смерила испытующим взглядом следы новых кровоподтеков на лице и алые запекшиеся кровью рубцы на шее.

- Верю. Что ж, с моей стороны, я этому рада, но ты выбрал не самую лучшую судьбу.

- Ты хочешь, вселить в мое тело Неназванных Богов?

- Это тебе Король-Бог сказал? Напрасно. Он слишком много говорит. Видишь ли, на Острове больше нет Ножа Неназванных. Его… забрали четыре года назад. Сейчас он, вероятно, потерял силу - магия артефактов Острова не сохраняется больше года за его пределами, если не привозить их за Охранные Полосы.

            Без Ножа Безымянных мы не сможем выбрать новую Поглощенную - через этот кинжал Боги, - она повернулась к окну, - сродняются с ее душой. А без Поглощенной исчезнут и сами Боги - она единственное, что удерживает их в этом мире. А такого допускать нельзя, поэтому им нужно новое воплощение. Новое тело. Однако ни один человек не выдержит, если поселить в его тело такие сущности. Возможно, тебе удастся выжить - твои силы не на что не похожи. Это вдвойне хорошо, так как Безымянные смогут использовать и твою магию тоже. Кроме того, в твоем теле они, наконец, смогут… Впрочем, - оборвала сама себя Жрица Храма, - довольно об этом. Главное, другое. Чтобы захватить твое тело, им нужно, чтобы твое сознание не сопротивлялось. Достичь этого так, чтобы не убить тебя довольно сложно. Магия тут не поможет, только боль. Говоря простым языком, твоя боль должна быть такой невыносимой, чтобы все силы сопротивляться покинули тебя. Понял, полукровка?

            Цудзуки в ужасе смотрел в пол, боясь поднять глаза…

*                      *                      *

            Цуруко хватая сухим ртом воздух, с трудом открыла слипшиеся от засохших слез ресницы. Руки ее тряслись, когда она доставала сигареты. Переходы через Охранные Полосы давались ей все с большим трудом. Кроме того, она, по-видимому, синхронизировала свое сознание с Цудзуки - его боль передавалась Цуруко.

            Цудзуки ей нравился. Даже не то чтобы нравился, пожалуй, вызывал уважение. За последние несколько дней она уже раз десять связалась с Мураки, рассказывая ему последние новости и не жалея сильных выражений (благо от лексики Цуруко краснели грузчики) и сгущенных красок. И десять раз получила вежливое и твердое «нет».

            Женщина снова прикрыла глаза, связываясь с Мураки.

Стук в щиты получился достаточно отчетливым. Отчетливее, чем надо для определения «вежливый». Мураки в который раз подумал, какая это малость для Цуруко сломать его защиту - а ведь он по праву считается одним из лучших магов Девятого Магистрата, которому Цуруко и в подметки не годится.         

            Правда, его подруга никогда не пользовалась своими совершенно особыми телепатическими способностями ему во вред. Либо из дружеских чувств, либо еще не приперло по-настоящему. Не то, чтобы Мураки не верил в принципы - верил, еще как верил, но за других ручаться не решался.

«Что-нибудь еще случилось, Цуруко?»

«Побейся об заклад, Муракитчи» - несмотря на кажущуюся легкость и нарочно легкомысленное обращение, голос у Цуруко напряженный.

«Я слушаю» - тон его обдавал ощутимым холодом.

            Цуруко рассказала, что нового ей удалось узнать. Мураки не перебивал ни замечаниями, ни вопросами. Но под конец все же не сдержался.

«Они убили его?»

«Они не убьют его, Мураки. Они будут его пытать, пока его сознание не потеряет последних способностей к сопротивлению. Но они его не убьют. Если он сам, конечно, выдержит пытки»

«Он выдержит» - голос спокойный, даже немного отвлеченный, как будто у Мураки есть дела поважнее.

«Тогда его тело захватят Безымянные Боги.»

«Бесспорно»

«Ты не собираешься спасти его? Клянусь, я никому не скажу, что ты сделал доброе дело. Иногда-то можно…»
«Нет, Цуруко. Не собираюсь»

«И тебе не жаль его?» - резковато поинтересовалась женщина, которая временами уставала от характера Мураки.

«Нет»

«И ты еще говоришь о какой-то гребаной любви…» - выплюнула Цуруко

«Прости, Цуруко», - перебил ее Мураки, - «У меня звонок по параллельной линии»

            Сильнейшим мысленным импульсом он оборвал все связывающие их нити.

            Цуруко рухнула на пол с отчаянным криком. Ощущение было такое, будто в каждой клетке ее мозга жило щупальце осьминога и крючком на кончике, а теперь Мураки раз за разом выдергивал эти щупальца, отчаянно цепляющиеся за ее клетки так, что с каждым щупальцем вырывали кусок ее плоти. Она кричала, билась, каталась по полу, как эпилептик. Ее рука с силой влепила ей же пощечину, да такую, что из разбитых десен у Цуруко пошла кровь. Ее тело и главное мозг рвали на много тысяч ошметков, а затем зачем-то собирали, чтобы потом снова разорвать.

            Изо рта и носа текли потоки крови. Мышцы отказывались повиноваться, конвульсивно сокращаясь, как при столбняке или отравлении стрихнином. Пару раз она попыталась ухватиться за что-нибудь, пачкая стены и мебель кровью.

            Нити рвались одна за другой… Мозг бился в предсмертной агонии.

            С последним рывком боль, пронзившая ее, стала совсем невыносимой. Конвульсии становились все сильнее. Руки, ноги и голова Цуруко колотились об пол с такой силой, что она уже прикинула, как именно размозжит себе затылок о паркет.

            Внезапно ее тело замерло, вытянувшись. Широко открытые голубые глаза на залитом кровью лице смотрели в потолок. А потом медленно закрылись.

*                      *                      *

            Мураки потер висок. Ему было интересно, жива ли Цуруко. Но не настолько интересно, чтобы пытаться сейчас с ней связаться. Даже если она в состоянии сейчас ответить, вряд ли Цуруко доставит ему такое удовольствие. Однако причин рассчитывать на то, что его подруга сможет это сделать, у Мураки было немного. В конце концов, чем сильнее телепат, тем опаснее внезапный обрыв связей.

            С одной стороны, Мураки понимал, что его поступок был не самый… дружеский. Но с другой - не мог не признать, что, пожалуй, время без укоров и побуждений к действию со стороны Цуруко того стоит.

            Голова у него болела, как будто в висок кололи длинной острой иглой. Такие обрывы опасны и для того, кто их спровоцировал, хотя и в меньшей степени.

            Уколы становились все сильнее. Мураки прижал к голове холодную руку и, казалось, боль немного отступила. Еще Магистр Травоцеления говорила, что его прикосновения облегчают боль - такая способность любому полезна, а для врача она просто дар Божий.

            Пульсация, хотя и не такая отчетливая, не уходила, да и мысль о возможном безумии или смерти Цуруко спокойствия ему не прибавляла.

            Будь он… в обычных обстоятельствах, он бы пошел в церковь.

            Но здесь, за Первой Охранной Полосой, Мураки даже молиться не решался.

            Что ж, Цуруко он помочь ничем не сможет, а боль ему приходилось выносить и не такую…

*                      *                      *

            За то время, которое он провел, выбираясь с Острова с Ножом Безымянных на руке, состояние его улучшилось, как ни странно, ненамного - Мураки привык, что его тело быстро восстанавливается. Синяки и кровоподтеки, правда, поблекли, но ребра все еще болели, а главное, что его настораживало - это постоянные головокружения, которыми он никогда раньше не страдал, тошнота, возникающая от любого резкого движения, и буквально разрывающие мозг мигрени. Временами его начинало рвать кровавыми сгустками.

            Собственно, медицинская помощь ему не была нужна - поставить диагноз мог любой студент-первокурсник, а Мураки был уже дипломированным врачом. Сотрясение мозга, причем, тяжелое. Но так как специфического лечения от него не придумали, то и смысла обращаться к кому-либо не было. Однако, внезапные кровотечения (иногда, просыпаясь, он обнаруживал, что вся подушка залита кровью) заставили его зайти в больницу в прибрежном городке - сделать рентген.

            Врачу - пожилому замотанному мужчине с уже сильной лысиной - юноша сказал, что упал и ударился головой во время морского путешествия, споткнувшись о канат в лодке.

- Как давно?

- Несколько недель назад.

Карие глаза за стеклами очков сердито блеснули.

- Это безобразие! Почему вы тянули столько времени?

- Я сам врач…

- Тем более, ваше поведение безобразно, - перебивает его доктор

- Я не думал, что сотрясение серьезно.

- А кровотечения вас не озаботили? Это, между прочим, может означать, что у вас сломаны кости черепа.

- Я жив, - возразил Мураки и заметил, что манжет его рубашки сдвинулся, открывая все еще темнеющие рубцы на запястье. Стараясь действовать как можно более незаметно, он поправил рукав, надеясь, что доктор ничего не увидел.

            Доктор смерил его быстрым взглядом и начал осмотр.

- Что ж, я могу подтвердить ваш собственный диагноз. У вас сотрясение мозга и довольно тяжелое. Однако мне хотелось бы провести полный осмотр и рентген.

            Мураки, которому такая перспектива не улыбалась, попытался возражать.

- Если вы сами врач, то должны понимать… что больной не должен спорить, - отрезал доктор.

            Мураки любил и уважал чужую властность, он усмехнулся и подчинился.

 

            Рентгеновские снимки сохли, пришпиленные к лампам. И доктор получил возможность немного посовещаться с ассистентом, одновременно глядя через прозрачное только с одной стороны стекло на юношу, сидящего у него в кабинете.

- Ну что, Каидо. Какая предварительная оценка?

- Никакого перелома костей черепа у него, конечно, нет.

- А в остальном?

Каидо потер подбородок.

- Сложно сказать… На теле многочисленные незначительные повреждения - ссадины, царапины, синяки. Кроме того, имеются сильно выраженные гематомы и кровоподтеки.

- От чего?

- Так определить трудно…

- Допустим, удар о дно лодки при падении?

- Ни в коем случае. Ушибы многочисленны и нанесены каким-то тупым, тяжелым предметом с большой силой приложения и малой ударяющей поверхностью.

-То есть либо кулак, либо сапог?

Каидо кивнул:

- Идеально. Потом… странные многочисленные тонкие порезы, но уже заживающие - думаю почти месячной давности.

- В чем странность?

- Очень ровные - будто резали специально. Порезы условно можно выделить попарно, и между каждыми двумя порезами искусственно сорвана кожа.

- Господи! - в ужасе покачал головой врач, - за что! Мне осталось всего полгода до пенсии! Эти порезы что знак какого-то культа?

- Не думаю. Еще… - ассистент всмотрелся в снимки, - перелом левой руки, локтевой кости в верхней трети, но уже вправленный и сросшийся - старый. Примерно полугодовой - годовой давности. Многочисленные переломы и трещины на ребрах, как застарелые так и совсем свежие.

- То есть мальчик ведет бурную жизнь?

- Похоже на то, - ухмыльнулся Каидо.

            Они обернулись к стеклу и посмотрели на юношу, сидящего к ним в профиль и склонившегося над каким-то журналом.

- Ну что? - нарушил молчание Каидо, - По идее надо сообщить в полицию.

- Он не напишет заявление, - убежденно возразил врач, поправив очки и без нужды пригладив черные волосы.

- Н-да, - согласился Каидо.

            Они постояли еще немножко, а потом врач решился.

- Проклятье! Да пусть кувыркается, с кем хочет и как хочет. Мне осталось полгода до пенсии.

Каидо понимающе кивнул, и доктор пошел отдать Мураки результаты рентгена.

*

Месяц с небольшим прошел после того, как Девять Магистров зафиксировали задание для получения степени ученику последнего уровня, которого звали Мураки Кадзутака, но чье Истинное Имя, данное Магистрами, было Церрет - что означает «Серебряный кинжал в ледяной оправе». За это время никакой информации о нем никто из Магистрата не получал. Месяц это не то чтобы очень много для выполнения задания Магистров, но и не так чтобы очень мало. Магистры ждали известий. Причем Верховный Магистр надеялся, вероятно, на отрицательный ответ, а остальные Девять - на положительный. И не только из любви к Мураки, хотя большая часть Магистров действительно хорошо относилась к нему, но и из раздражения по поводу нового Верховного Магистра - Кейшер за рекордно короткий срок успел всю Девятку погладить против шерсти. На самом деле, чтобы в такой небольшой отрезок времени, не задаваясь специальной целью, настроить против себя девять совершенно разных по характеру существ, надо обладать несомненным талантом в этой области, но Магистры как-то не могли по достоинству оценить этот дар своего нового главы.

            В самом воздухе Магистрата висело напряженное ожидание. Ждали Девять Магистров: возвращение Мураки живым с Острова было бы историческим событием, возможностью сместить Кейшера, происшествием такого масштаба, что переоценить его значение было невозможно - ведь оно наглядно доказало бы уровень мастерства Девятого Магистрата; с другой стороны, если бы Мураки вернулся, нарушив все законы Острова - это могло бы стать началом открытого противостояния Острова и Магистрата, а может быть и магической войны. Ждал Верховный Магистр: согласие Мураки поставило его перед дилеммой - если юноша вернется с победой, Кейшер выставит себя дураком; но если Церрет погибнет там, ни один и ни два Магистра открыто назовут Кейшера убийцей. Ждали выпускники последних уровней: многие из них знали Мураки, они спорили, не соглашались друг с другом, даже заключали пари. Ждали ученики младших уровней, которые ничего не знали, но которым тоже передавалось всеобщее напряжение.

            Магистрат кипел и бурлил. Населяющие школу оккультных наук существа сходились, расходились, ругались, просчитывали все варианты, пытаясь понять, что будет выгоднее для будущего Девятого Магистрата: чтобы Мураки вернулся с победой, или чтобы он погиб с честью.

            Лишь двум выпускникам в этот момент было совершенно наплевать на будущее Магистрата, на политические расчеты и репутацию Девяти в целом и Верховного Магистра в частности.

            Ория и Цуруко ждали Мураки.

Живого.

Остальное их сейчас не волновало.

*

            Наконец, почти через полтора месяца Магистру Вызова удалось связаться с Мураки, тот очень кратко сообщил, что несколько дней как выбрался из Охранных Полос, а сейчас находится в прибрежном городке у Внешнего моря и собирается возвращаться в Девятый Магистрат. Судя по тому, что больше Магистру Вызова ничего узнать не удалось, Мураки не был расположен поговорить. Это только еще сильнее всколыхнуло всеобщее любопытство. Было ли выполнено задание, или нет? В истории Магистрата еще не случалось, чтобы ученик, согласившийся на испытание для посвящения, возвращался, не исполнив его: либо ему удавалось сделать то, что от него требовалось, либо он погибал; но ведь Мураки был известен своим очень вольным обращением с традициями?

            И снова были споры, пари, дискуссии, обсуждения и иногда чуть ли не драки. Каждый имел свое мнение, но никто ничего толком не знал.

            Кроме Ории и Цуруко, которые были уверены в том, что уж если Мураки возвращается, значит, Нож Неназванных у него на руке.

             И еще, вероятно, кроме Кейшера, который уверен не был, но интуиция подсказывала ему именно это. А уж в своей интуиции Кейшер был уверен, она его никогда не подводила - иначе не видать бы ему места Верховного Магистра, как своих ушей.

*

            Где-то в полдень юноша в белом подошел к Роговым Воротам, отгораживающим Магистрат от остального мира, и тихо шепнул: «Церрет». Ворота послушно пропустили его внутрь.

- Кадзутака… - тихо окликнул его Магистр Защитных Чар, отвлекаясь от урока, который он давал ученикам пятого уровня.

- Учитель…- в тон ему ответил Мураки и глубоко поклонился.

Магистр больше не сказал не слова. Да и зачем - все было понятно и так.

            Магистрат казался вымершим. Получившие степень выпускники разъехались, ученики были на занятиях. Однако на ступенях главного здания Мураки увидел сидящую фигуру с длинной тонкой трубкой в руках. Яркое, как осенние листья на закате, кимоно, пятном выделялось на фоне блеклых красок в преддверии зимы. Длинные черные волосы водопадом струились по плечам и спине человека.

            Мураки узнал его, еще до того, как увидел породистое лицо с узкими правильно очерченными губами и носом с легкой горбинкой.

            Ория одним движением оказался на ногах. Просто невероятно, что человек может так быстро двигаться. Только что сидел на ступеньках, и вот уже стоит перед Мураки, а через тысячную долю секунды сильные руки воина быстро притягивают юношу к груди, и Ория с фамильярностью старого друга, слишком давнего, чтобы его могли заподозрить в чем-либо предосудительном, быстро и легко целует Мураки в висок.

- Мы волновались…

- Знаю, - тихо говорит Мураки и, на секунду поддавшись отголоску слабости, закрывает глаза и склоняет голову Ории на плечо. Однако это мгновение тоже слишком коротко, чтобы его можно было принять за что-нибудь, кроме жеста дружеской привязанности и усталости, - как у вас дела? - отстраняясь, говорит он.

- Все в порядке. Все ждали тебя, - голос Ории ровен и спокоен, но его темные глаза раз за разом окидывают Мураки внимательным взглядом. Что-то с его другом было не то, - Как твое задание?
- Да как тебе сказать… - неопределенно ответил Мураки, проходя мимо Ории в здание под тяжелые, но не тяжеловесные своды.

- А где Цуруко? - спохватился Мураки, уже зайдя внутрь.

- Она в Заветной Роще. Пошла поговорить с Магистром Травоцеления. Мы не ждали тебя так рано.

- А ты?… - Мураки не договорил и легко улыбнулся.

Ория тоже ответил одной лишь улыбкой.

            В зале спиной к ним лицом к окну стояла Магистр Стихий, и сквозняк пузырем надувал ее легкий шелковый плащ, расцвеченный лазоревыми и малиновыми разводами. Белые и черные пряди ее волос тоже разлетались под порывами уже зимнего ветра. Однако, даже развеваясь по воздуху, они не смешивались: черные пряди оставались сверху; а белые, гораздо более длинные, трепались ниже.

            Магистр повернулась на звук их шагов. Вернее даже сказать, не повернулась, а как бы «перенеслась» - только что она стояла к ним спиной, и вот уже ее синие глаза пристально изучают юношей - впечатление такое, будто она ни на секунду не поворачивалась в профиль.

- Кадзутака… - и также как и у Магистра Защитных Чар, голос ее замолкает не договорив приготовленной фразы. Впрочем, одного мгновения, пока Мураки кланялся в ответ, Магистру Стихий хватает, чтобы овладеть собой, - И независимо от того выполнил ты задание, перед тем как вернуться, скажу тебе: «Добрая встреча».

- Благодарю, учитель.

- А теперь я спрошу тебя о посвящении… Нож у тебя?

Вместо ответа Мураки поднял правую руку с кинжальчиком. Магистр чуть отпрянула, но тут же справилась с собой.

- И снова скажу тебе: «Добрая встреча». То, что ты сделал, Кадзутака, почти невероятно. И можешь искренне сказать теперь, что делал все, что только не превышает человеческих возможностей… И даже то, что их превышает… - ее аквамариновые глаза не отрываясь смотрели на покачивающийся, но совсем, как будто он очень тяжелый, кинжальчик, - А что теперь ты собираешься с ним делать, Кадзутака? Такая магия крайне сильна, - в голосе ее чувствовалось затаенное беспокойство.

- Отдам Кейшеру, - пожал плечами Мураки, - Эта магия вряд ли по плечу кому-либо, кроме Поглощенной, - при этих словах губы его чуть сжались, - А она мертва.

- И в третий раз скажу тебе: «Добрая встреча», - произнесла женщина с облегчением, то ли оттого что Поглощенная мертва, то ли оттого что Мураки не собирается оставить кинжал себе, - В любом случае необходимо срочно доложить Верховному Магистру.

            Магистр скрылась за дверьми Озерного Садика. Мураки повернулся к другу, но сказать ничего не успел - хлопнула дверь.

- Мураки! - в зал вошла Цуруко на своих обычных каблуках по 17 сантиметров каждый, - Какая прелесть, мать твою! Не торопимся, не спешим, не суетимся! Никаких, на хрен, звонков или сообщений! Мы тут с ума сходим потихоньку, а он, видите ли, «в прибрежном городке и скоро собирается возвращаться»! Засранец!

- Язык, Цуруко, что за язык… - машинально сказал Мураки. Девушка быстро подошла к нему и коснулась губами его скулы.

- Ладно. Черт с тобой. Поругаться еще успеем. Как все прошло?

- Нормально, - ответил Мураки, опускаясь в кресло - у него снова закружилась голова.

- Очень нормально, - язвительно сказал Ория, гибкими сильными пальцами обводя еще заметные отметины на лице друга, а потом взял аристократически узкую ладонь Мураки в свою руку и посмотрел на страшные рубцы.

            Мураки только чуть усмехнулся, по обыкновению опустив ресницы - Ория след от удара узнает при любом раскладе, так что ему юноша даже не стал пытаться лгать про падение на корму лодки. Цуруко тоже посмотрела на Мураки внимательнее.

- Похоронила бы ублюдка, который такое с тобой сделал, Мураки… - чуть хрипло сказала она.

- Бесспорно.

- Хотя, - уже спокойнее продолжала Цуруко, - думаю, нам с Орией особо волноваться не следует. Ты не тот человек, чтобы сотворивший такое продолжал радоваться жизни. Так, что? все уже похоронено до нас?

Мураки покачал головой, вроде: «и да, и нет».

- Во всяком случае, жизни этот человек больше не радуется.

            Цуруко недобро усмехнулась.

- Поглощенная действительно мертва? - спросил Ория, вставая за спинкой кресла Мураки и кладя тяжелые ладони ему на плечи.

- Да.

- И кто же ее убил? - руки воина начинают двигаться, разминая сильные мышцы плечей и неожиданно хрупкие ключицы под белой рубашкой.

- Я, - отвечает Мураки, прикрывая глаза.

            Цуруко фыркает, как морской котик, даже не пытаясь этого особо скрыть. Но фырканье это не саркастическое, а скорее носит характер высказывания: «так я и знала»:

- Убийство праздновать не принято, но я думаю, мы сделаем исключение, мальчики!

«Мальчики» ответить не успели - вошла Магистр Стихий и попросила Мураки Кадзутаку зайти в Озерный Садик.

Когда Мураки вошел, Кейшер сидел за своим столом с мраморной столешницей и занимался бумагами, стопками лежащими на нем. Вокруг стола все было заплетено зелеными растениями, растущими прямо из промежутков в светло-голубоватых плитах пола. Журчали многочисленные фонтанчики, фонтаны, водопады и каскады. Через окна в потолке пробивалось не по-зимнему яркое солнце, играя ослепительными бликами на поверхности воды и бегая желтыми пятнышками по зеленой листве. Впрочем, Мураки не разу не видел, чтобы в Озерном Садике не светило солнце, даже если на улице был ливень. Говорили, что здесь была замешана магия Магистра Стихий, которой подчинялась любая погода на Острове Магистрата и которая могла взять под контроль природу в любой или почти любой части мира.

Раньше Мураки любил бывать в Озерном Садике. Ему нравились чисто умытые беломраморные стены, зелень и шепчущая вода, в голосе которой, по поверьям, можно было услышать голоса всех Магистров за все время существования Магистрата. Громадные сводчатые окна выходили во внутренний двор Главного задания, построенного в виде квадрата. У этих окон были очень широкие подоконники, которые и были любимым местом сборов трех друзей. Мураки обычно сидел, забравшись с ногами на подоконник, а Ория с Цуруко, соответственно, должны были стоять рядом. Если бы кому-нибудь пришло в голову спросить Мураки, что он думает об этом, он, вероятно, не тушуясь, ответил бы, что интеллект человека проявляется не тогда, когда он может заставить людей стоять вокруг него, а когда при этом они чувствуют, что им оказана честь.

Пока верховным Магистром бы Менестрель (никто не знал его настоящего имени), Озерный Садик был самым популярным местом для многих учеников. Но Менестрель скончался, и новым Верховным Магистром Девятка выбрала Кейшера, и с компаниями в Озерном Садике было покончено раз и навсегда.

Большая часть учеников перестала ходить в обитель Верховного Магистра, просто потому что теперь это грозило страшными карами со стороны блюстителей дисциплины, которых, правда, в Девятом Магистрате было не так много, но ведь никогда не знаешь на кого нарвешься, верно?

            Но для Мураки Озерный Садик стал похож на остывший труп. Оболочка еще лежит и даже не тронута тлением, но душа из нее уже ушла. И по непонятным причинам при виде легких черных узорчатых решеток в рамах окон из белого камня, у него перед глазами вставили совсем другие картины из недалекого прошлого,

            (белый-белый снег. Ни одного пятнышка, ни одной соринки… Кроме длинных и широких темных полос. Полос крови. Его крови и крови Элен. Не так далеко от них лежит остов обгоревшей машины. Мураки лежит на снегу. Снег белый-белый. Как фарфор. И такой же холодный. Этот холод временами приводит Мураки в чувство, но невыносимая боль во всей левой половине тела снова и снова заставляет его терять сознание. А рядом с ним лежит его невеста. Которой так и не суждено было стать его женой. Память Мураки была безжалостна. Он помнил все. Помнил, как они везли образцы крови в Центр Здравоохранения поздней зимой. Помнил, как холодно было в машине - не работала печка, и они, чтобы согреть губы, целовались. Помнил взрыв, прогремевший сзади - разорвался баллон с жидким гелием, в котором были образцы. Они обернулись назад, и Элен не справилась с управлением. Изумрудно-зеленую машину занесло на заснеженной дороге, и она, вылетев на обочину, врезалась в дерево. Почему он выпал из машины, когда она, кувыркаясь, летела в ледяную бездну? Ах, да, с его стороны в машине не было ремней безопасности. Он потерял сознание на какое-то время, но и после помнил все. Помнил, как подполз к машине, открыл дверцу и постарался вытащить Элен. Он потянул ее за правую кисть, а она осталась у него в руках, как в детских страшилках. Ее рука была оторвана, как и обе ноги. Нет, не сломаны, а именно оторваны. И это ощущение, когда ее оторванная рука, холодная и какая-то податливая - мертвая, упала ему на колени, он не мог забыть. Он оттащил Элен от машины, и за ее культями остались эти полосы на снегу. Его сил еще хватило на то, чтобы кое-как перевязать ее, но потом он мог только лежать на снегу, на белом-белом, чистом снегу, и чувствовать, как холод проникает, внутрь его тела, забирая жизнь. А рядом с ним лежала его невеста. Мертвая. Холодная, как снег. Белый-белый снег.)

            а прошлое это было для Мураки на редкость безрадостно. Собственно весь последний год стал для него, уже за свою, в общем-то, не очень длинную жизнь потерявшего так много близких людей, настоящим испытанием на прочность.

            Поэтому, теперь Мураки не любил даже проходить мимо Озерного Садика. Этот труп, бывшего счастливого места, стал для него своего рода символом. Такое ощущение он испытывал только в доме своего деда, умершего в Токио...

            …Мураки подошел к столу Кейшера почти вплотную.

- Добрый день, господин Верховный Магистр.

Кейшер так и не поднял головы, подчеркивая, как сильно он занят.

- Я слушаю, Кадзутака.

- Я выполнил ваше задание. Вот Нож Неназванных, - с этими словами Мураки ставшими неожиданно неловкими пальцами расстегнул цепочку и положил кинжальчик на стол Верховного Магистра.

Кейшер мельком взглянул на ножичек в богато инкрустированных ножнах и снова уткнулся в бумаги.

- Очень хорошо. Поздравляю вас, - радости в его голосе было не больше, чем озер в среднестатистической пустыне, - Посвящение состоится сегодня вечером, можете пока идти, Девять Магистров я созову сам.

            Мураки стиснул зубы и, не убирая с лица застывшей полуулыбки, развернулся и отправился к выходу.

- Кадзутака! - окликнул его Кейшер, - возьмите Нож. Мне он не нужен. Тем более что на материках - это не более чем красивое украшение.

Мураки чуть было не ахнул.

- Вы хотите сказать…

- Его силы связаны с силами Безымянных. Если кинжал ни разу не побывает за Охранной Полосой в течение года - он превратится просто в прекрасную игрушку.

- Тогда зачем он был вам нужен? - не выдержал все же Мураки.

- Мне он не был нужен, Кадзутака, он был нужен вам. Это было ваше задание.

Мураки хотел было что-то сказать, но только взял Нож со стола, снова одел его запястье и, стиснув кулаки, вышел из Озерного Садика, не произнеся ни слова.

            И только выйдя, с трудом разжал сведенные судорогой пальцы. На каждой его ладони виднелись по четыре кровавые полукруглые ямки - следы от ногтей.

*                      *                      *

            Мураки встал со скамейки и взял томик Эдгара По - висок колоть перестало. Он раскрыл книгу, сворачиваясь клубочком в углу койки, но читать не стал. Положил томик на колени и посмотрел на собственные руки, вытянув тонкие пальцы с длинными ухоженными ногтями, острыми и блестящими.

«- Сколько крови на твоих руках?! - голос, несмотря на усилия его владельца казаться спокойным, срывается не то от ярости, не то от чего-то еще.
- Больше, чем ты можешь себе представить, Цудзуки-сан… Кстати, что ты делаешь сегодня вечером? Может быть, поужинаем вместе? - Мураки владеет своим голосом гораздо лучше, не позволяя никаким эмоциям, кроме разве что насмешливой иронии прорываться наружу».

            Мураки не удержался от улыбки: Цудзуки всегда такой! Эмоциональный и наивный, внешне хрупкий, но на самом деле очень сильный.

            Внезапно низкая тяжелая вибрация разлилась в холодном воздухе. Ворон, видимо, решивший поселиться у Мураки в лодке, всполошился и хрипло закаркал. Мураки перевел взгляд на свое запястье, на котором чуть дрожал Нож Неназванных.

            Он пробыл за Охранной полосой достаточно, чтобы Нож успел впитать в себя нужное количество магии Безымянных. Кинжал требовал крови. Жертвоприношения. Вновь обретенные магические силы наполняли его, заставляя вибрировать и пульсировать, как будто на руке у Мураки бьется человеческое сердце.

Теперь можно было уехать за переделы Охранных полос, забросить кинжальчик в дальний ящик стола и на целый год забыть о проклятом Добром и Злом Острове.

            Но можно было и остаться и попробовать снова сыграть в кошки-мышки со смертью на Острове Безымянных Богов.

            Мураки сидел и неотрывно смотрел на трепещущий кинжал. Сипло кричал ворон. Зимнее холодное, негреющее солнце стояло в зените.

*                      *                      *

            Цуруко с трудом открыла глаза. В голове какая-то каша, все перепутано, все перемешано… Мысли, мечты, воспоминания - давние и совсем свежие, слова песен и строки из книг… Песни в основном те, которые нравились ей, и которые она пела вечерами в своем клубе. Книги, напротив, в основном те, которые нравились Мураки, и которые он читал им с Орией в те далекие годы, когда…

            Мураки! Ее обдало влажным жаром. И все воспоминания немедленно заняли свое положенное место.

            Цуруко быстро прикрыла глаза и проверила связи. Ничего. Сознание ее словно в темноте. Нет связи ни с Мураки, ни с Островом, а это уже куда хуже… ничего. Все нити оборваны.

- Fuck! Ублюдок долбанный! - отпустила Цуруко по поводу приятеля, добавив еще пару эпитетов, и поморщилась - звук собственного голоса причинял боль.
            Цуруко с трудом встала, глядя на обои и мебель, испачканные кровью. Ее кровью. Кровь была и на руках. Женщина прикоснулась к своему лицу: губы, подбородок все в засохшей крови. Дышала она с трудом - ноздри забиты комочками запекшейся крови. Во рту соленый привкус.

            Держась за стены, она добралась до ванной комнаты. Посмотрела на себя в зеркало и тут же об этом пожалела. Вся левая часть лица превратилась в одну огромную гематому. Цуруко приходилось в своей жизни выглядеть и хуже. Особенно после некоторых стычек в Доме Летающих Кинжалов или в клубе, но впервые причиной такого был Мураки.

- Мудак, - еле слышно прошептала она.

            Цуруко пару раз умылась, пока стекающая вода не перестала приобретать розовый цвет. Потом вышла из ванной комнаты и села на первый попавшийся стул, потихоньку успокаиваясь. В конце концов, ей еще повезло - она могла умереть или просто сойти с ума. Примеров таких в магии тьма тьмущая. Да и вообще уязвимее телепатов, пожалуй, только эмпаты. Телепатам взамен этой уязвимости дается большая власть: играть разумами людей как своими игрушками. А эмпаты «награждаются» только огромной ответственностью - чувствовать чужую боль.

            Цуруко потерла лоб - похоже у нее температура. Она взяла градусник и зажала его зубами. Так и есть. Cool! Женщина направилась к кровати, ежась от озноба. Надо не забыть позвонить Есико и сказать, что в клуб она сегодня вечером не придет. Даже если и сможет, с таким лицом там делать нечего.

            Пока Цуруко лежала, пытаясь отрешиться от боли во всем теле и заснуть, она успела подобрать еще пару приятных слов в адрес Мураки. Но даже сейчас ей и в голову не пришло ослушаться его просьбы и сообщить в Энма-чо о том, что ей было известно.

            Теперь от нее ничего не зависело. Жизнь Цудзуки только в руках Мураки. Кадзутака единственный решает, что делать.

            Как всегда.

*                      *                      *

            Цудзуки уже со счета сбился, сколько раз за время пребывания здесь ему зачитывали приговоры разные люди и нелюди. Забыл настолько, что даже страх куда-то исчез. Не то, чтобы у него появилась надежда от такого постоянного решения повременить с приведением приговора в исполнение. Надежда слишком хорошее слово для того, что царило в его душе на Острове Неназванных. Скорее это было какое-то фаталистическое смирение с происходящим.

            Когда-то давным-давно он мечтал о смерти. Чувство отверженности, изгойства и вины заставляли его раз за разом пытаться совершить самоубийство. Он помнил, как резал себе вены. Много раз, сначала просто осторожно проводя острейшим ножом по правому запястью, а потом, уже когда все мысли вылетели из головы, буквально кромсая собственное тело, не думая ни о чем, резал и резал - вдоль, поперек и как-то наискось. Кровью было залито все вокруг. Но умереть ему не удалось.

            Ему тогда было 18 лет. В возраст, который другие юноши встречают в компании друзей и родных (во всяком случае, так было в эпоху Мэн), Цудзуки вступил на больничной койке, где ему предстояло провести следующие восемь лет. Боги, как же он хотел умереть тогда! За все эти восемь лет (а это не много не мало бесконечные 2922 суток) Цудзуки ни разу не ел, не пил, не спал, надеясь, что следующий день станет для него последним. Сознание его, правда, затуманилось бредом - от голода, жажды и усталости, но того, о чем он так мечтал, не случалось. Смерть к нему не приходила. Каждый раз, немного приходя в себя, Цудзуки снова и снова пытался поторопить ее. В своем старании юноша доходил до того, что его врач язвительно записал у себя в дневнике: «Сегодня пациент снова совершил попытку самоубийства - первую в этом году». Раны на теле Цудзуки также упорно затягивались, но с каждой попыткой все медленнее и медленнее. Шрамы на правом запястье так и остались на его коже…

            Эти воспоминания всегда с ним. Он хотел смерти, но не получил ее - стал синигами. Однако сейчас, на Острове Безымянных, грядущая смерть вовсе не представлялась юноше похожей на избавление.

            На этот раз, кстати, никто не стал тратить время на зачтение Цудзуки приговора. В то утро память Цудзуки была милосердна - он не сохранил почти никаких воспоминаний. Одна мысль крутилась у него в голове: «Не кричать… Только не кричать и не просить… Спасти себя этим - не спасешь - никто еще не спас, а душу погубишь. Душу ее ведь не может рвать от отвращения…».

Только, когда солнце стало продвигаться к полудню, резкий толчок привел его в чувство. Кожаный кнут, привязанный к седлу лошади, захлестнули вокруг щиколоток синигами. Цудзуки не успел даже понять, что происходит, как Жрица Храма - раскрасневшаяся с горящими глазами, явно возбужденная видом страданий человека - хлестнула лошадь, и та понесла. Цудзуки, можно сказать, повезло. Вылетев на пляж, перепуганное животное свернуло и полетело по песчаной отмели, а не помчалось в сторону скалистых насыпей. Неправдоподобно белый песок забивался в нос, рот и скрипел на зубах, в бессмысленных попытках за что-нибудь ухватиться Цудзуки до крови сдирал кожу с пальцев об него, но это все-таки лучше, чем при каждом рывке лошади ударяться головой об обломки скал.

            Как лошадь притащила его тело назад, он не помнил. Веревку отвязали от седла и перекинули через балку. Тело юноши безвольно повисло вверх ногами. Двое рабов встали с обеих сторон от висящего синигами. По приказу жрицы один из них с силой ударил пленника палкой, на манер ребенка, разбивающего рождественскую кружку с подарками. Тело Цудзуки качнулось в сторону, и второй раб встретил его новым ударом.

            Снежная масса пятналась неправдоподобно яркой кровью. Пленник раскачивался на скрипящей и гудящей веревке. Руки его бессильно вздрагивали от каждого нового удара…

*                      *                      *

            Мураки с ночи не мог ни на чем сосредоточится. Ни о чем определенном он не думал, но сфокусировать сознание было выше его сил. В какой-то мере это состояние было связано с кинжалом на его запястье, который теперь был сильнее любого мага с материка и требовал крови. Сейчас. Сейчас же.

            Однако попытки кинжала заставить своего обладателя принести жертву Безымянным, были знакомы Мураки, и он им не поддавался.

            «Зарядка» Ножа закончилась, и можно было уже снять его с руки, скинуть заклинания с лодки и держать курс восвояси, но Мураки почему-то медлил. Кинжал продолжал в бессильной злобе биться у него на запястье, а лодка продолжала под влиянием магии доктора описывать круги вокруг Охранных Полос.

            Он проснулся еще до рассвета. Вокруг стояла необыкновенная тишина, какой обычно и не бывает на море. И так все утро. Ни плеска, ни криков птиц, ни шума моря - ничего не было в застывшем воздухе. Ворон сидел, нахохлившись, и тоже не издавал ни звука, только напряженно следил за Мураки черными пуговками глаз. Во всяком случае, так казалось мужчине. Нет, определенно нервы у него начали расшатываться.

            Солнце потихоньку вставало, но все вокруг еще тонуло во мгле, когда Мураки, наконец, решился. Он вызывающе тряхнул платиновыми волосами и опустился на колени.

            Тихо полились слова чужой и чуждой этому месту молитвы. Кинжал забился так, что Мураки показалось, будто ему сейчас оторвет кисть. Ворон издал сиплое карканье… Нет, даже не карканье, а хриплый вопль, полный ярости и боли. С новым воплем птица взвилась в воздух и улетела прочь.

            Мураки с жесткой усмешкой на губах поднял правую руку, чтобы перекреститься. Кинжал описал дугу вокруг его запястья на натянутой до предела цепочке и чуть было не полоснул Мураки по лицу. Мужчина одернул голову и зажал трепещущий кусок стали в руке.

- Слушай меня… Отринув проклятых Богов, которым не даны Имена, я напою тебя кровью, - в тихом голосе Мураки звучала сила и, пожалуй, гнев, - и ты будешь служить мне, но я не назову себя твоим хозяином!

Кинжал дернулся последний раз и выжидающе затих. Мураки зло рассмеялся и, сдернув с кинжала ножны, стиснул сверкающее лезвие в кулаке. Острые края глубоко врезались ему в ладонь и в пальцы, и по ножу полилась кровь. Боль была такой сильной, будто его руку жгли каленым железом, но Мураки продолжал сжимать металл сильнее и сильнее.

            Кровь теперь текла сплошным потоком по специальной ложбинке на лезвии, заливала ручку, но с ручки на палубу падали только отдельные крупные капли, будто металл был пористый и впитывал по дороге принесенную ему в жертву кровь.

            Капли падали на светлую палубу, и расплывались по ее поверхности… Мураки отрешенно смотрел на них, крепче сжимая лезвие. Рука его стала скользкой от крови… А капли все капали и капали медленным и тяжелым алым дождем…

            Кап… кап… кап…

*                      *                      *

            Кап… кап… кап…

            Красные капли пятнали снег, срываясь с кончиков пальцев синигами, висящего вниз головой. Очень красивое сочетание: красные пятна на белом снегу - это известно еще с эпохи Эдо, не один десяток поэтов описывал такую жестокую красоту, но у Цудзуки не было возможности по-настоящему оценить ее.

Рабы отошли, и теперь он раскачивался на веревке только по инерции.

- Снимайте эту падаль! - скривилась Жрица Храма.

Раб перерубил веревку, и тело Цудзуки тяжело рухнуло на землю.

- Он жив?

- Без сознания…

Жрица Храма закрыла глаза и провела рукой над темноволосой головой юноши.

- Проклятие! Он все еще сопротивляется! - немного успокоившись, женщина приказала: - приведите его в себя!

            Для Цудзуки все чувства разом яростно заработали, когда его вдруг бросили в ледяную воду. Морская вода была налита в какой-то резервуар, Цудзуки захлебнулся и, пытаясь откашляться, вынырнул. Однако только он сделать первый вдох, как сильные руки стиснули его волосы в кулак и снова окунули в студеную воду с головой. Каждый раз, палачи давали ему вздохнуть и вновь толкали вниз. На лице у синигами мешались кровь, слезы, слизь и морская едкая вода. В конце концов, его вытащили из воды и швырнули в грязную снежную кашу, истоптанную и залитую кровью.

- Спускайте собак! - в порыве какого-то садистского восторга выкрикнула Жрица.          
Цудзуки поднялся, опираясь на колени и дрожащие руки, глубоко вязнущие в ледяной грязи. Чтобы не закричать ему хотелось закусить губы, но они были разбиты так, что боль становилась непереносимой.

- Свора собак на одного измученного и израненного юношу? Это нечестно, Жрица. Хотя не могу отрицать, что довольно забавно… - прервал экзекуцию негромкий, но властный голос.
Цудзуки поднял расширившиеся от изумления глаза, чтобы увидеть обладателя этого голоса. Хотя зачем ему было видеть его? Этот голос Цудзуки узнал бы в любой ситуации.

            Метрах в десяти от места казни, на небольшом возвышении стоял высокий мужчина, одетый в белое. Его прямая и гибкая, как лезвие кинжала, фигура выделялась в наступивших сумерках. Казалось, что он окружен сиянием. Не обращая внимания на застывшую на месте от гнева и удивления Жрицу, он подошел к Цудзуки и мягко поднял голову синигами, разглядывая разбитое лицо.
- Poor little boy, - тихий и глубокий голос его завораживал, - До чего ты довел себя, Цудзуки-сан…

- Кто ты такой? - наконец пришла в себя Жрица. Тон ее, однако, выдавал не только изумление и гнев, но и страх.

- Кадзутака Мураки, - последовал спокойный ответ, и доктор даже отвесил в сторону Жрицы издевательский полупоклон.

- Мураки? Мураки? - женщина едва владела собой, - Ты… ты…

- Да, - безмятежно подтвердил Кадзутака, - это был я.

- Да как ты посмел снова приехать на Остров?!

- У меня появились здесь дела, - небрежно бросил Мураки, не глядя на Жрицу. Похоже, что все его внимание было поглощено синигами, который не знал, что и думать обо всем происходящем и изо всех сил старался сохранять спокойствие, так как он чувствовал, что в противном случае у него просто начнется истерика.

- Какие дела? - брови Жрицы поднялись к самым волосам, да там и остались, - Зачем ты приехал на Остров, Мураки?

- Не за приятными воспоминаниями, разумеется, - отрезал тот, - У тебя есть то, что нужно мне. И я готов это купить.

- И что же это? - поинтересовалась Жрица, складывая руки на впалой груди.

- Он, - Мураки чуть кивнул в сторону Цудзуки

- Интересно… - тонкий, как разрез ножом, рот перекривился от презрения, - И что же ты можешь предложить за него?

            Мураки сдержанно усмехнулся. Язвительные мысли Жрицы он читал, как раскрытую книгу. Похоже, она считает его самоуверенным мальчишкой, убежденным в том, что высшей ценностью в мире является кредитная карточка. Что ж, тем хуже для нее. Когда Мураки начинает игру, он рискует по крупному.
                                    И деньги - вздор, и чувства - бред,

                                    И кроме крови - платы нет.

                                    Когда на риск идет игра -

                                    Лишь жизнь за все - одна цена.
- К примеру, это, Жрица - и Мураки высоко поднял руку с кинжалом на ней. Жрица ахнула. Рабы отшатнулись, а чувствительная тектоника Острова отреагировала новым подземным толчком. - Кинжал Неназванных, - уведомил их Мураки, с удовольствием наблюдая за реакцией, - Это достаточная цена за юношу смешанной крови?           

На какое-то время повисло тяжелое молчание. Цудзуки, понимая, что он здесь ничего сделать не сможет, почти не таясь, рассматривал Мураки. На том был теплый белый плащ и дорожный твидовый костюм: корректнейший пиджак и брюки с отглаженными стрелками, единственное послабление обычному имиджу свитер с высоким горлом, вместо привычной рубашки с галстуком - словом, ощущение было, будто они встретились где-нибудь на центральной улице Токио, а не на забытом Богами и людьми Острове

- У меня всего три замечания, Мураки, - наконец заговорила Жрица, - во-первых, зачем мне этот Нож? В нем сила, роднящая Поглощенную с Безымянными, а я надеюсь, провести в этот мир самих Неназванных…

- Но если не получится и он погибнет, твои Боги погибнут вместе с ним.

- Если не получится, тогда я возьму кинжал…

Мураки недобро рассмеялся.

- Да за кого ты принимаешь меня, Жрица? Эта сделка действительна очень короткое время. Я не собираюсь ждать, пока ты уничтожишь то, что должно стать моей наградой.

Жрица снова помолчала.

- Второй вопрос: а обладает ли Нож какой-нибудь силой теперь, через четыре года после похищения?

- Бесспорно, - кивнул Мураки, - Благодаря его силам мне удалось проникнуть на Остров сейчас, не встречая помех со стороны Стражей.

Жрица смотрела на Кадзутаку с недоверием. Он вызывающе вскинул голову и снова поднял руку.

- Скажи мне сама, Жрица, обладает ли этот артефакт какой-либо магической силой?

            Внезапно ощущение дежа-вю охватило Мураки. Жрица Храма какое-то время смотрела на Нож.

- Третий вопрос: что мешает мне убить тебя и забрать кинжал так, как ты украл его у Поглощенной?! - она сделала знак рабам. Те не очень решительно направились к Мураки. Тот помедлил несколько мгновений и вздернул руку с кинжалом. Стена серебряных брызг рассыпалась в воздухе, и нападающие рухнули в месиво из снега, грязи и ледяной воды. Мертвыми. Цудзуки в ужасе отпрянул.

- Я думаю, что тебе помешает сам Кинжал, - спокойно ответил Мураки, со скучающим видом глядя на трупы, - я принес жертву не Безымянным Богам, а самому Ножу. Я напоил его своей кровью, и теперь он защищает меня, - словно в ответ на это рана на ладони запульсировала болью, - ты в ловушке, Жрица. Я предлагаю первый и последний раз. Если ты не согласишься, я больше у Острова не окажусь, и Нож утратит свои силы и станет навсегда потерян для вас.

- Ты блефуешь, - неуверенно пробормотала Жрица, - ты не откажешься от той власти, которую может дать тебе кинжал.

- Проверь? - вызывающе сказал Мураки.

            Цудзуки не все понимал из того, что говорилось. Не только потому, что знал предысторию отрывками, но и потому, что большая часть слов ускользала от его измученного сознания. Однако на месте Жрицы, он бы не рассчитывал на то, что Мураки блефует - это не в его стиле.

- А полукровка согласиться, чтобы его жизнь была отдана тебе? - с последней надеждой спросила Жрица.

- Полагаю, поразмыслив, он все-таки поймет, что лучше это, чем привести в мир Богов, жаждущих только разрушения и гибели всему живому, ибо в его теле они смогут вырваться за Охранные Полосы - сухо ответил Мураки, - Особенно если прикинет, что будет чувствовать, когда они начнут вершить свою расправу его силами, подавив, но не уничтожив его сознание. Верно, Цудзуки-сан?

- Верно, - выдавил из себя хриплый шепот Цудзуки. Ужасно стать куклой Мураки, но еще ужасней - причиной гибели тысяч и миллионов людей.

            Жрица поджала губы. С одной стороны, ей не хотелось, чтобы на Острове снова появилась Поглощенная и забрала ее власть в свои руки, с другой, она боялась, что, если затея с Цудзуки не оправдает себя, Безымянные вообще исчезнут с Чиджоу. Мураки прекрасно понимал ее страдания, но ни за что на свете не захотел бы облегчить их.

- Хорошо. Я отдам тебе полукровку, - выплюнула она, глядя на Мураки с ненавистью.
Они пожали руки, и когда пальцы Жрицы Храма больше похожие на когти коснулись его кожи, Мураки понадобилась вся его незаурядная сила воли, чтобы не вздрогнуть. Как укус беззубой змеи - не больно, но жутко. Ладонь у Жрицы была холодной и сухой. По традиции Мураки поблагодарил ее за заключение договора.
- И тебе спасибо, Мураки, и будь ты проклят нашими и своими богами!

- Благодарю, - насмешливо ответил Мураки, отвесив церемонно-издевательский поклон.

- Завтра утром, как требует обычай, мы передадим жизнь полукровки тебе, - сквозь зубы процедила Жрица Храма.

- Не пойдет, - быстро возразил мужчина, - я хочу, чтобы эту ночь он провел где-нибудь в пределах моей досягаемости. Не хочу, чтобы завтра вы заявили мне, что ночью он умер от потери крови или чего-нибудь еще.

- Нет. - с нехарактерной торжественностью произнесла Жрица, - мы заключили договор, и мы сдержим слово. Завтра мы отдадим его тебе, но ночью его должны подготовить к церемонии.

            Мураки смерил Жрицу долгим взглядом и кивнул.

- Хорошо, - он наклонился к Цудзуки, все еще сидящему на земле, и прошептал, - тебе страшно?

            Синигами только отрицательно покачал головой. Мураки помедлил секунду, будто собирался сказать еще что-нибудь, но передумал, выпрямился и дал Жрице Храма знак забирать пленника. Цудзуки увели.

            Мураки спустился вниз к морскому побережью, где стояла лодка. Он не был особо фанатичным поклонником занятий в Доме Летающих Кинжалов, но хорошо помнил уроки Магистра Боевых Искусств по поводу правил нахождения на вражеской территории. Одно из них гласило: «На территории врага никогда не отходи от того, что является для тебя единственным средством выбраться оттуда». Не то, чтобы он не верил в честность Жрицы,… хотя, если честно, нет, не верил. Во-первых, потому, что вообще старался никому особо не верить; а во-вторых, ему просто не нравилась Жрица Храма. Совсем не нравилась. Она напоминала ему грифа, которого он видел в Национальном Парке США. Только если тот питался смертью и бросался на свою жертву от голода, эта женщина сделала бы нечто подобное от злости.

            Он сидел, прислонившись к борту лодки, и курил свои обычные длинные и тонкие сигареты. Вокруг него сгущалась темнота, казавшаяся слишком черной даже для зимнего времени на севере. Уже на расстоянии вытянутой руки Мураки с трудом различал предметы. Кинжал замер у него на запястье, но Нож словно притягивал к себе силы Безымянных, и из-за этого Мураки все время не покидало чувство, будто на него смотрят или его ищут.

             Однако, несмотря на все это, настроение у доктора было превосходное. Если пассивное ожидание в лабиринте или лодке постепенно действовало ему на нервы, то происходящее сейчас - наоборот, ибо это была уже настоящая игра, а во время самой игры Мураки мог быть очень терпеливым.

            Читать в темноте было невозможно. То есть можно, конечно - для его правого глаза света вполне хватало, но от долгого его напряжения начинала болеть голова. А у Мураки было ощущение, что завтра голова ему понадобится настолько ясной, насколько это возможно после бессонной ночи.

            На его часах стояла подсветка, и Мураки смотрел за минутной стрелкой, медленно ползущей по циферблату. Время близилось к полуночи. Он достал хлебцы и подогрел их. Налил в стакан минеральной воды и медленно выпил мелкими глотками. Встал и отряхнул крошки с колен. Стрелки подошли к цифре 12 и перевалили через нее. Этот процесс всегда завораживал Мураки. Одно мгновение: и день навсегда ушел в прошлое, и «сегодня» превратилось в «вчера», а «завтра» - в «сегодня».

            Начался долгий трехнедельный пост. Теперь еда, еще оставшаяся в лодке, ему не понадобится: либо завтра они вырвутся с Острова, и тогда он окажется в Токио задолго до окончания поста; либо - нет, и тогда им уже ничего не понадобится…

            Мураки сидел у бортика лодки, курил, смотрел в темноту и ждал рассвета.

*

            Цудзуки подняли задолго до рассвета. Впрочем, за эту ночь он не проспал и нескольких часов подряд. В плюс к каше, царившей у него в голове, добавились несколько очень неудобных вопросов. «Что здесь делает Мураки?», «Как он оказался на Острове?», «Откуда узнал, что я здесь?», «Почему хочет мне помочь?» и, наконец, самый главный, «Что он потребует за эту помощь?»

            Утром его вывели к морскому берегу, где наспех была сооружена палатка, окруженная рабами, рабынями, жрецами, жрицами - большая часть населения Острова собралась здесь. Синигами отвели в палатку, и двое рабов по приказу Жрицы начали раздевать его.

- Это еще зачем? - у Цудзуки даже хватило сил, чтобы возмутиться.

- Ты переходишь теперь в собственность Мураки, - объяснила ему Жрица безо всяких видимых признаков злости, - Как будто рождаешься заново. В новую жизнь ты не можешь принести ничего, что принадлежало тебе раньше.

- А нельзя оставить хотя бы ту одежду, которая на мне?

- Нет, Цудзуки. Ничего. Ни одной нитки.

            Юноша удивился - он вообще не думал, что Жрица знает, как его зовут - но промолчал. Рабы смыли с его тела запекшуюся кровь и грязь и, набросив на него легкую ткань, вывели на берег.

            Люди, столпившиеся тут, успели выстроить живой коридор от самой палатки до того места, где стоял Мураки. Из толпы вышла девушка в черном плаще, которую Цудзуки уже видел в самый первый (боги! какой давний) день своего пребывания на Острове Безымянных. Орана держала на вытянутых руках пластину из какого-то светло-голубого прозрачного вещества, напоминающего горный хрусталь.

- Кто отдает этого юношу? - громко спросила она.

- Я, - ответила Жрица. По воздуху, поддерживаемая какой-то неизвестной силой, пластина подплыла к ней. Женщина склонилась к самой ее поверхности и прошептала: «Коссил». Камень засветился розоватым цветом.

- Кто принимает этого юношу? - снова спросила Орана

- Я, - в свою очередь сказал Мураки. Камень переплыл к нему. Он поднес ее к губам и неслышно выдохнул «Церрет». Пластина тут же стала ослепительно белой. Она снова выплыла на середину к Оране.

- Кто этот юноша, за которого платят такую цену? - в третий раз спросила Орана.

- Я, - тихо вымолвил Цудзуки. При едва слышно названном Имени в камне закрутились фиолетовые вихри с черными крапинками по ним. Камень поднимался все выше и выше и над головами толпы взорвался, разлетаясь на тысячи сверкающих голубых искр, утонувших в океане.

- Как Камень Терпения, исчезнувший в водах Моря, не поднимется вновь, так и эту сделку нельзя будет расторгнуть, - провозгласила Орана

            Жрица сорвала ткань, покрывающую тело синигами, и толкнула его вперед. Иглы мороза впивались в обнаженную кожу Цудзуки, но щеки его пылали от неподавляемого чувства стыда и унижения. Эти несколько десятков шагов под перекрестными взглядами живого коридора показались ему бесконечно долгими - ни одной мысли, только голова все тяжелеет, как в жару.

            Наконец он подошел к Мураки. Тот окинул его недвусмысленным взглядом, заботливо накинул на плечи синигами свой белый плащ и отстранил Цудзуки, заставив встать у себя за спиной.

- Теперь твоя часть договора, Мураки, - напряженно глядя на него, проговорила Орана. Мужчина кивнул.

            Он сдернул с руки Кинжал, оборвав цепочку, и левой рукой подкинул его в воздух, а правой выхватил из кармана маленький пистолет и выстрелил прямо в Нож. Из металла в разные стороны полетели искры, но, как показалось Цудзуки, символ Неназванных остался цел. Грохот, однако, стоял такой, будто что-то взорвалось. Внутри Острова нарастал гул, и вдруг разразилось настоящее землетрясение. Толпа повалилась на морской берег, запорошенный снегом, однако Мураки устоял на ногах. Он крепко схватил запястье синигами и, рывком подняв его на ноги, потащил к катеру.

- Быстрее!

            Вокруг летели довольно крупные камни - обломки обрушившихся скал, но Цудзуки не замечал этого, сосредоточившись на том, чтобы успеть за Мураки, стискивавшего его запястье.

            Подтащив синигами к морю, доктор с такой силой толкнул его в лодку, что тот неловко запнувшись о борт рухнул на корму и, ударившись виском об острый край скамейки, снова уплыл куда-то на волнах беспамятства…

*

            Сколько времени он провел так, Цудзуки не помнил, но, вероятно не очень долго. Когда он пришел в себя, Остров только-только начал тонуть в утренней дымке на горизонте. Катер несся со бешенной скоростью, хотя мотор не работал. Мураки стоял у мачты со спущенным парусом. Глаза его были закрыты, на висках от напряжения выступил пот. Синигами понял, что мужчина творит магию. Он осторожно коснулся руки Мураки, лежащей на дереве мачты - та была холодна словно лед.

            Юноша отошел от доктора и стал искать, что бы одеть - в белом плаще Мураки он чувствовал себя не слишком уверенно. В кормовом ящике обнаружился достаточный запас сменной одежды, похоже, доктор Кадзутака и здесь оказался верен своему истинно кошачьему пристрастию к чистоте. Цудзуки нашел бледно-голубые, почти белые, джинсы и толстый теплый свитер цвета топленого молока. Дрожа от холода, он переоделся. Вещи Мураки были ему слегка великоваты, но почти незаметно.

            Цудзуки снова огляделся, стараясь справится с дурнотой. Обстановка на лодке почти спартанская - единственный видимый пример роскоши - пара фарфоровых кукол, сидящих в изножье койки. Цудзуки подошел поближе и улыбнулся: две куклы - мальчик и девочка - были одеты в матросские костюмчики со смешными воротничками. На шее у мальчика висел бинокль, а золотые локоны девочки прикрывал, одетый набок беретик с ленточками. Пухлые ручонки детей касались друг друга.

            Какой-то резкий и неприятный звук привлек внимание Цудзуки, синигами поднял голову и похолодел. К катеру от Острова летело несколько отвратительнейших существ. Больше всего они напоминали помесь летучих мышей, каких-то древних птеродактилей и людей. Огромные кожистые крылья двигались размеренно и, казалось, медленно, но за каждый взмах эти создания покрывали громадные расстояния. Цудзуки ясно увидел, как одна из этих тварей чуть свернула в сторону и за два взмаха нагнала ворона, летевшего впереди. Цудзуки, не выдержав, отвернулся на секунду, и когда повернулся вновь, в воздухе плавало только несколько черных перышек, а отвратительное создание уже вернулось к общей кавалькаде.

            Теперь Цудзуки понял, почему Мураки так гонит магией лодку вперед. Он подошел к мужчине и посмотрел на него. Лицо Мураки было спокойно, как у спящего. Синигами накинул на доктора плащ, надеясь, что это хоть немного согреет Мураки. Постоял еще немного, глядя в прекрасное спокойное лицо. Вздохнул и осторожно, словно боясь разбудить, коснулся губами холодной бледной щеки.

            Потом он вернулся к койке и лег - стоять у него уже не было сил. Он просто лежал и смотрел на летящих тварей. Они стартовали позже, но скорость у них была гораздо выше, и потихоньку они нагоняли лодку.

            Цудзуки накинул на себя одеяло, но холод терзал его по-прежнему. Наверное, прошло не меньше часа, с тех пор как они начали этот безумный бег наперегонки. Временами, просто, чтобы отдохнуть от вида этих существ, которые не были слишком уж огромными, как теперь понимал Цудзуки, не были они и очень уж страшными или злобными - они были только безмерно отвратительны и, казалось, могли так лететь вечно - Цудзуки переводил взгляд на фигуру Мураки. Тонкий и прямой, тот стоял у мачты, и белые волосы развевались по ветру.

            Чувство, внезапно пронзившее Цудзуки,

(переход)
было похожим на то, что испытываешь, находясь во взлетающем самолете: внезапно заложило уши, и закружилась голова. Твари, летевшие ровной линией, почти вытянувшись в шеренгу, бестолково заметались на месте, крича, визжа и воя на разные голоса от тоски и бессильной злобы. Пару раз они порывались лететь вперед, но как будто натыкались на невидимую стену. Цудзуки понял, что дальше от дающего им силы Острова его Стражи улететь не могут. Ход лодки чуть замедлился и Мураки, по-прежнему стоящий у мачты, открыл глаза.

            Первое ощущение для вышедшего из магического транса Мураки было предельно простым: холодно и ничего более. Второе уже сложнее: торжество, смешанное с легким злорадством. Ему снова удалось добиться своего. Он отошел от мачты и, наконец, осмотрелся. На плечи его был накинут его же плащ. Откуда он взялся Мураки не знал - но в том, что не надел его сам, был уверен. Значит, это сделал Цудзуки.… Где, кстати, Цудзуки?

            Взгляд серых бесстрастных глаз уперся в синигами, и под ним Цудзуки потерялся - близость Мураки всегда оказывала на него такое действие.

- Здравствуй, Цудзуки-сан, - с тщательно выверенной насмешкой в голосе произнес Мураки.

- Что тебе от меня нужно? - выдавил из себя синигами, совсем не уверенный в том, что хочет услышать ответ.

- Что мне нужно? - эхом откликнулся Мураки, чувствуя со все возрастающим раздражением, что теряет контроль над своими эмоциями - как всегда рядом с Цудзуки, - Для начала немного. Расскажи мне, Цудзуки-сан, если тебе не сложно, конечно, что именно тебе понадобилось на Острове Проклятых Богов. - В ответ на очередную насмешку фиолетовые глаза стали растерянными и ранимыми, а разбитые, но все равно притягательные губы приоткрылись, как у обиженного ребенка - так, что Мураки тут же остро захотелось не выяснять никаких ответов на никчемные вопросы, а заняться чем-нибудь более приятным. К примеру, снова коснуться этих губ и целовать его, целовать, целовать до тех пор, пока опять не пойдет кровь, пока он не запросит пощады. Не от боли, конечно. Мураки, не вполне доверяющий своей выдержке в такой ситуации, отошел от искушения, лежащего на белоснежном белье койки, подальше и устроился на корме лодки, - Я слушаю.

            Цудзуки, стараясь не смотреть на Мураки, рассказал все с самого начала. Мураки не перебивал. Собственно он не произнес не звука, но под саркастическим взглядом слова стыли у Цудзуки на губах, и задать встречный вопрос доктору он не решился.

            Кроме того, теперь, когда нервное напряжение, поддерживавшее его последнее время, исчезло, ему стало совсем худо. Сил на то, чтобы бояться стоящего перед ним мужчину, у Цудзуки уже не осталось. А холод, который по-прежнему пронизывал каждую клетку тела, так что соски под свитером превратились в твердые камешки, доводил до безумия.

- Значит, - убийственно спокойно и холодно произнес Мураки, - вы отправились к Архипелагу, потому что там погиб Такаши и оказались за Первой Охранной Полосой? Поступок достойный восхищения и диагноза клинических идиотов… - такая грубость была настолько не в духе Мураки, что Цудзуки вдруг со всей ясностью понял, что скрывалось за этим ровным голосом. Ярость. - Я не говорю про этого ребенка - я уже давно понял, что он не гений, только не знал, что настолько, но вы с эльфом…! Мики, что, шикигами ужалил в голову или как? Что касается тебя, мне было известно, что разум никогда не был твоей сильной стороной, но до сегодняшнего дня я не верил, что ты совершенный глупец - ядовито заметил Мураки, - Из всех самых дурацких…

            Вероятно, он продолжал говорить и дальше в том же духе, но Цудзуки его уже не слышал. Невыносимый холод лишил его последних крох сознания. Наверное, он застонал и лишился чувств на какое-то мгновение, потому что когда синигами пришел в себя, Мураки сидел на краю койки перед ним.

- Цудзуки, что с тобой? Тебе плохо? - озабоченность в голосе настолько очевидна, что ее понимает даже Цудзуки в полусознании. И вместо обычного насмешливого Цудзуки-сан просто имя. Проклятье! синигами и в голову не приходило, что это так приятно слышать свое имя из уст этого человека! А умелые пальцы опытного врача быстро касаются пальцев и лица Цудзуки, запястий и шеи, нащупывая пульс, - Господи, ты совершенно ледяной. Цудзуки, ты слышишь меня?

            Он с трудом кивает в ответ.

- Тебе надо чего-нибудь попить и съесть, - продолжает Мураки, попутно ловко заворачивая Цудзуки в одеяло, усаживает на кровати, крепко обнимая одной рукой за плечи и накрывая сверху еще теплым плащом.

Попить! За последние двое суток ему удалось лишь пожевать немного снега, и теперь жажда мучила ужасно, рот пересох так, что, казалось, превратился в терку или наждачную бумагу. Голод тоже должен был бы терзать, но тошнота была такой сильной, что синигами не был уверен, что сможет что-нибудь проглотить.

- Я сейчас. - Мураки осторожно, как очень хрупкую вещь, прислоняет его к теплой обшивке миникаюты, видимо, понимая, что сам Цудзуки сидеть не может.

            Сколько времени он отсутствовал, синигами не смог бы сказать - слишком смутным было его восприятие.

- Пей, Цудзуки. Сейчас будет готов хлеб, - сказал Мураки, протягивая ему… фляжку? Нет. Не фляжку, не походную кружку и не пластиковый стаканчик, а хрустальный бокал на высокой ножке. Цудзуки едва удержался от того, чтобы не расхохотаться истерически, - Выпей, это поддержит тебя.

            Цудзуки немного отхлебнул из бокала, который держал доктор. Тошнота усилилась, и Мураки, взглянув на еще более побелевшего Цудзуки, заметил:

 - Пей маленькими глотками. Так тебе будет легче.

            С трудом справляясь с позывами на рвоту, Цудзуки все же удалось допить бокал.

- Очень хорошо. Хлеб, как раз подогрелся.

- Я не могу, - извиняющимся тоном прошептал синигами, - мне дурно.

- Ничего страшного. Надо просто тщательно пережевывать и подольше держать хлеб во рту, - категорично сказал Мураки, явно чувствовавший себя в родной стихии, - Запивай, - он налил второй бокал.

            Желудок яростно протестовал против первых двух-трех кусочков ароматной и горячей лепешки, но потом немного успокоился. И Цудзуки смог не только съесть хлебец, но и запить его третьей порцией вина.

- Good boy, - еле слышно произнес Мураки с незнакомыми синигами ласкающими нотками в глубоком голосе. Цудзуки внезапно сознал, что заставляло множество людей так преданно любить и слушаться Мураки. Доктор был из тех, кто вроде бы без всякого желания внушают другим бесконечное доверие, как принцессе Цубаки, например. Те, кто близко имел дело с Мураки, были готовы практически на все, только ради того, чтобы услышать это тихое: «Good boy» (или соответственно «Good girl»).

            Мураки осторожно уложил синигами назад на койку и встал, убирая еду.

- Больше тебе пока нельзя.

Цудзуки лежал, покачиваясь на мягких волнах головокружения от выпитого натощак вина.

            Через какое-то время узкая ладонь легла ему на лоб, совсем как в видении.

- Все еще холодно… - задумчиво сказал Мураки. Смотрел какое-то время на Цудзуки, лежащего с закрытыми глазами, а потом снял пиджак и скользнул к нему под одеяло, - тебя надо согреть…

            Опытные пальцы быстро стащили с синигами свитер и принялись за брюки. Цудзуки понял, что должно произойти…

- Нет, Мураки… Пожалуйста, не надо… - почти умоляюще прошептал он, упершись ладонями мужчине в грудь, но особо не сопротивлялся - не видел смысла. Мураки его, даже находящегося в полном рассудке и совершеннейшем здравии, завязывал в узел без малейшего напряжения, а уж сейчас, когда синиагми лежит полуживой куклой от усталости, боли и холода, все его сопротивление может только сильнее возбудить Мураки, - Не надо, Мураки….

- Помолчи, пожалуйста, Цудзуки-сан, - ответил тот, без особых церемоний зажимая синигами рот ладонью, и закончил, наконец, возиться с брюками, оставив на Цудзуки только белье, - полежи хоть немного тихо, будь так любезен.

            Мураки, вообще-то, хотел просто растереть тело юноши, чтобы согреть его, но одного взгляда на кожу синигами, на которой темнели синяки, кровоподтеки и многочисленные рубцы от хлыста, ему хватило, чтобы понять, что растирание в этом случае будет сродни пытке. Поэтому он просто обнял тонкое хрупкое тело и покрепче прижал его к себе.

            Тепло тела Мураки перетекало к Цудзуки, который потихоньку расслаблялся от этого ощущения и выпитого вина. Странное чувство уверенности охватило его. С Мураки можно было ни о чем не волноваться - ничто просто не могло пойти не так, как планировал тот. Внезапно Цудзуки поймал себя на крамольной мысли, что ему очень даже приятно лежать вот так вот. Но он слишком устал, чтобы противиться нахлынувшему чувству. Волны жара катились по коже Цудзуки. От такого внезапного перехода из холода в тепло и от ужаса к относительной безопасности (Мураки тоже был опасен, еще как, но при всех своих способностях он был человеком, а не пугающей безымянной бестелесной субстанцией) синигами клонило в сон.

            Какое-то время он пытался сопротивляться этому, но усталость взяла свое, и Цудзуки, расслабившись в сильных объятиях, уткнулся лицом в грудь Мураки.

- Доверяешь? - спросил насмешливый голос, - а знаешь, как трудно устоять перед искушением, когда ты в моей постели, в моих руках, такой соблазнительный, такой беззащитный, - губы ласково коснулись темных волос, - чтобы не испортить все твоим страхом?

            Цудзуки не отреагировал.

- Да ты засыпаешь, Цудзуки-сан? - рассмеялся Мураки, - одеться не хочешь, раз уж ты согрелся?

            Сквозь сон синигами еще чувствовал, как на него натянули одежду.

- Little fooly, - нежно прошептал мужчина. Он говорил что-то и дальше, и вряд ли там было что-нибудь лестное в адрес синигами, но тон Мураки был мягким, а смысл слов до засыпающего Цудзуки не доходил…

            Мураки почувствовал, как синигами потяжелел в его объятиях и понял, что юноша заснул. Так похоже на сон, на мечту, которые так давно преследовали Мураки. Совершенное тело рядом с ним, дыхание спящего греет кожу груди сквозь рубашку, сильные руки бессознательно скользнули вверх и крепко обняли за шею, темные волосы разметались по подушке. Мураки осторожно поцеловал спящего синигами в лоб и снова спрятал растрепанную голову у себя на груди.

            От близости Цудзуки у мужчины начинала кружиться голова. Тело юноши казалось Мураки слишком горячим. Он опять коснулся лба юноши губами - так и есть, он весь горит. Жар. В лунном свете синяки на разбитом лице казались совсем черными, и Мураки почувствовал, как будто его что-то кольнуло в самое сердце. Доктор чуть повернулся, уложив голову синигами себе на плечо и продолжая обнимать его.

            Наверное, он мог бы лежать так столь угодно долго, наслаждаясь пусть странными, но приятными минутами покоя и нежности. Покоя? Нежности? Господи, да что с ним такое творится?

            Мураки осторожно выпутался из кольца рук и встал. Во-первых, он не спал уже больше полутора суток - тепло слишком расслабляло его, а спать сейчас, пусть за пределами досягаемости Стражей, но в черте Охранных Полос, было делом небезопасным. Конечно, он без труда может поддерживать заклинание во сне, но вблизи от Острова стоило подстраховаться - здесь ни один закон не действует так, как ему положено.

            А, во-вторых, как ни странно, но рядом с Цудзуки он чувствовал себя уязвимым. Как будто, так тщательно удерживаемые в узде эмоции начинали брать верх. Причем, эмоции для Мураки непривычные: не страсть или ненависть - эти свои чувства он знал отлично, а что-то совсем другое. Мягче и сострадательнее.

- Что ты делаешь со мной? - тихо сказал Мураки, обращаясь к спящему Цудзуки, и отошел от койки - слишком уж сильно его тянуло опять лечь рядом с ним, обнять, почувствовать обнаженную кожу под пальцами, попробовать ее на вкус до самой последней клеточки и увидеть, наконец, страсть в необыкновенных глазах. И одновременно с этим ему, кажется, еще никогда так не хотелось убить этого чертовую бестию с глазами цвета каттлеи. За власть, которой он, даже сейчас, обладал над Мураки.

            Цудзуки дернулся во сне и застонал.

«Да, милый. Тебе еще долго будут сниться кошмары», - невесело и даже без особого злорадства подумал Мураки. А потом подошел к юноше, мечущемуся в постели, и осторожно перекрестил его лоб - так всегда делали, когда ему, еще совсем ребенку, снились кошмары. Цудзуки затих на секунду, затем глубоко вздохнул и, свернувшись клубочком, погрузился уже в спокойный сон. Мураки смотрел на его бледное лицо, на котором лежала тень от длинных ресниц. А потом наклонился и легко, почти неощутимо коснулся губами губ синигами.

            Вернулся к скамейке, сел, закурил, о чем-то думая. А потом негромко, но с силой сказал в темноту:

- У меня нет выбора. Да я и не хотел бы ничего менять…

*

            Вторую Охранную Полосу они пересекли вскоре после рассвета. Мураки скинул все заклинания с лодки и завел мотор. Несмотря на то, что он проделывал путь через все Полосы в четвертый раз, Мураки не имел ни малейшего представления о том, сколько им осталось ехать. Милями эта дорога никем не меряна, и когда едешь через моря Архипелага, думаешь только о том, чтобы оставить этот путь позади. Не говоря уже о том, что расстояния здесь тоже меняются - иногда на путь от Первой полосы до Острова уходило несколько часов, а иногда несколько дней. Законы, которым учат на Острове Девятого Магистрата - Острове Нитей, не действуют во Внешних морях. Здесь никакие законы не действуют. Вернее, нет, не так. Мураки был уверен, что и здесь все сущее подчиняется каким-то правилам, но только своим собственным правилам, понять которые людям материков пока не удавалось.

            Магия - очень тонкая наука. И очень опасная. На самом деле, оккультизм - не то, чем следует заниматься без очень веских на то причин. Одиннадцать лет назад, тогда еще совсем юный, Мураки Кадзутака привел двух своих друзей на Остров Нитей. Площадка перед Роговыми Воротами был засыпана снегом и заполнена молодыми юношами и девушками. К ним вышла Тесса - тогда Магистр Превращений и Заклинаний (теперь Тесса была мертва, а место это занимал вампир Никерат). Ее глаза были разного цвета - один светло-лазурный, а второй - темный индиго с золотыми искрами. Она неодобрительно оглядела притихших подростков (потом Мураки узнал, что ее взгляд вообще нечасто принимал какое-либо другое выражение - во всяком случае, он сам за семь лет видел такое лишь однажды). Одета она была в средневековые доспехи, на бедре - короткий меч легионера.

- Я не умею и не люблю говорить. Я только сказу вам, что оккультные науки - это не то, как пишут в книгах или показывают в фильмах. Тот, кто начал ими заниматься, открыл себя чужому миру, который обычно не трогается миром обычных людей и не трогает мир обычных людей. Оккультизм - это не игра, не хобби и даже не занятие, которое можно бросить, когда оно надоест. Кто начал заниматься магией уже не может уйти из нее, какими бы большими или малыми не были его знания. Магия - это дело серьезное. Так вот, пусть тот, кто думает, что это дело несерьезное сейчас просто уйдет вот по этой вот дороге назад в городок и никогда больше не появляется на Острове Нитей.

Она помолчала. Никто не двинулся с места. Мураки исподтишка посмотрел на Цуруко, та была очень бледна, но губы ее были крепко сжаты, а глаза сужены - лицо выдавало решимость.

- Вы все уверены? Если у вас есть хоть малейшая тень колебания - лучше уходите. Потом уйти будет уже нельзя. Вашей тенью станет магия. Тенью, от которой нельзя избавиться, но если это все же удается - человек умирает.

Никто не ушел. Тесса кивнула Магистру Защитных Чар, и Роговые Ворота медленно открылись. О чем думали те двое, которые пошли за Мураки в чужые и, быть может, чуждые им судьбы? У Ории в голове мелькнула только одна мысль: «Семь лет… За семь лет мои волосы дорастут до земли, отец ослабеет от старости, а брат станет совсем взрослым…». Мысли Цуруко были гораздо проще и прагматичнее. Она думала о Мураки. Ни она, ни Ория не стремились на Остров Нитей. Да, Орию привлекала мысль поучиться в Доме Летающих Кинжалов. Да, сама Цуруко была уверена, что найдет, чем заняться здесь, но на самом деле для них Девятый Магистрат был чем-то, без чего они спокойно смогли бы обойтись. А для Мураки - нет. Несмотря на всю свою красоту, религиозность, увлечение фарфоровыми куклами и кажущуюся отвлеченность от реального мира, Мураки всегда был человеком практичным. Многие даже считали, что слишком практичным. И в свои неполные семнадцать Цуруко знала приятеля достаточно хорошо, чтобы утверждать, что если Мураки стремится в Девятый Магистрат, значит ему что-то там нужно. Но Мураки никогда не говорил что, а они с Орией его не спрашивали. Что до Мураки, то о чем думал он, осталось тайной. И только, когда они в числе последних прошли сквозь Роговые Ворота, и створки высотой в три человеческих роста сами собой захлопнулись с глухим стуком, юноша вдруг спросил сам себя, не поторопился ли он.

            Они многое узнали за эти семь лет. И в том числе то, что магия совсем не так безотказна, как может показаться. Знания связаны с тысячами различных причин: с природой, с людьми, со временем года и космическими импульсами. Заклинания, отлично действующие в Японии, могут не работать в Европе и иметь совсем другое действие в Африке. Во Внешних Морях были действительны далеко не все Имена. На некоторых островах Японии практически невозможно управлять погодой.

            Вся магия подавлялась около Острова Безымянных Богов, но это не мешало Мураки использовать здесь заклинания, применяя

(не Силы, а другие Силы.)

свои особые способности. Как не помешало это Цудзуки послать вспышку демонического начала, ставшую пропуском на Остров для Цуруко,

(Цуруко. Что сейчас с Цуруко?)

которая сообщила об этом Мураки, что в итоге и спасло синигами.

            Мураки удобно устроился с книгой под навесом. Его немного знобило, как всегда в первые дни голодного поста.

            Цудзуки проснулся то ли от солнечных зайчиков, бесстыдно бегавших по его лицу, то ли от шума мотора. Посмотрел на склонившегося над книгой Мураки и осторожно выбрался из-под одеяла.

- Доброе утро, Цудзуки-сан.

Одного тона Мураки синигами хватило, чтобы понять, что тот злится. Не в ярости, но раздражен.

- Здравствуй, - тихо сказал он.

Они оба молчали. Цудзуки не знал, что можно сказать, а Мураки просто не хотелось разговаривать.

- Что теперь? - наконец выдавил из себя синигами.

- Боюсь, что не совсем понимаю тебя, Цудзуки-сан, - спокойно и вежливо ответил Мураки. Цудзуки остро захотелось его задушить.

- Ты купил мою жизнь. Что теперь ты хочешь? Убить меня? Или… - синигами замялся, - или мое тело?

Мураки понял на него стальные глаза, как будто не веря своим ушам.

- Будем считать, что ты мне должен, - процедил он сквозь зубы и снова перевел взгляд на книгу.

- Поешь, Цудзуки, - через некоторое время сказал мужчина, не отрываясь от чтения, - в печке - теплый хлеб.

- А ты?

- Доедай. Я пощусь.

- Но ты же должен что-то есть? - изумился синигами

- Зачем?

На этот вопрос юноша не смог найти подходящего ответа и молча поел.

- Сколько нам ехать?

- До куда?

- Туда, где мы сможем, наконец, применять магию.

- Не знаю.

Они снова замолчали.

- Мураки?

- Да, - отложил тот все-таки книгу.

- Откуда ты узнал, что я на Острове?

- От Цуруко. Она засекла тебя телепатией.

- И ты приехал только, чтобы помочь мне?! Зачем ты это сделал, Мураки? - изумился Цудзуки

- Зачем? Боже, ну и вопросы у тебя, Цудзуки-сан. Знаешь, если ты не понимаешь, то и объяснять тебе нечего, - сухо сказал Мураки.

- Ты ведь открыл свое Имя Жрице, - помолчав, сказал Цудзуки, - не боишься?

Мураки покачал головой.

- Знаешь, Цудзуки, только не надо делать вид, что тебе есть дело до моей судьбы.

Цудзуки покраснел чуть ли не до слез.

- Не боюсь, - спокойно продолжал Мураки, - Люди Архипелага не появляются на материках. Обитель Безымянных - свой собственный замкнутый мир: ни туда, ни оттуда хода нет.

- А если они сделают исключение из общих правил?

Мураки метнул быстрый взгляд на синигами.

- Неужели ты думаешь, Цудзуки-сан, что я боюсь внести лишнее наименование в список желающих моей смерти? Пожалуй, это даже развлекло бы меня.

- Тебе настолько скучно жить? - непроизвольно выскочило у Цудзуки.

- О, нет. Совсем нет. Мне нравится жить.

- И отнимать жизнь у других!

- Давай не будем выходить за рамки светского разговора, - иронично заметил Мураки, но за шелковой мягкостью голоса пряталась сталь.

Цудзуки, вспомнив, что им еще неизвестно сколько времени придется провести в более чем замкнутом пространстве, прикусил язычок.

- На этом Острове творятся страшные вещи, - пробормотал он - слишком уж гнетущей была тишина.

- Просто они живут по другим законам, - пожал плечами Мураки.

- Жрица тоже назвала свое Имя - неужели она может доверять тебе?

- Я его не слышал - его слышал ты, Цудзуки-сан. Может быть, ты желаешь вернуться на Остров и побороться с Жрицей Храма?

- Нет! - воскликнул Цудзуки, содрогнувшись от ужаса.

- Как тебе угодно, Цудзуки-сан, - и после непродолжительного молчания спросил: - Как себя чувствуешь?

- Не знаю. Еще не понял. Вроде бы ничего, - на самом деле он несколько преувеличивал. Ощущение было такое, будто между висками через мозг был натянут вибрирующий стальной трос, за который цеплялось сознание - чувство не из приятных, но, в принципе, вполне терпимое.

- Не горячись. Ты сильно пострадал.

- Теперь все кончено.

- Раз в год тебе будут сниться кошмары - в тот день, когда ты выбрался с Острова.

- Кошмары?

Мураки кивнул.

- В конце концов, это будет только сон, верно? Хотя послушайся моего совета: пусть в эту ночь в твоей постели будет женщина,… ну или мужчина. Нет ничего хуже, чем просыпаться от страшных снов в пустой комнате.

Цудзуки хотел спросить, неужели Мураки приходилось просыпаться от страшных снов, но в это время на них опять накатило чувство

(переход)

«взлетающего самолета».

- Вот и все. Последняя Охранная Полоса позади. Теперь ты можешь использовать магию. Тебе пора.

- Да, - согласился синигами, - А как же ты? Я мог бы помочь тебе, - неловко предложил он.

- Помочь мне? Спасибо, я справлюсь, - насмешливо заметил Мураки, глядя на юношу в упор, - Кроме того, здесь слишком далеко до ближайшей суши - ты не сможешь телепортироваться, а в Мэй-фу мне не хочется.

Цудзуки стал готовиться к телепортации - в своем состоянии он был не слишком уверен.

- Мураки… - тихо сказал он, - я хотел тебе сказать…

- Да? - живо откликнулся тот.

- … Поблагодарить, наверное, - ненавидя самого себя, сказал Цудзуки. Сказал не то, что хотел.

- А… Да… конечно, - и не глядя на юношу Мураки негромко произнес: - Цудзуки… я тоже хотел тебе сказать…

- Да? - замер синигами.

- … Пожелать удачи, наверное. Она тебе понадобится.

- А… Да… Спасибо. Прощай, Мураки

С легкой магической вибрацией Цудзуки исчез.

Мураки поднял серые глаза на небо.
- До встречи, мой возлюбленный, до скорой встречи…

*                      *                      *

            - Неужели нельзя было оформить мероприятие поприятнее? - скривился молодой человек и прищурил красновато-карие глаза.

- Стыдись, Теразума! - отдернула его Судзи, - В конце концов, Цудзуки погиб!

- А это что плохая новость? - пробормотал себе под нос Теразума, но предусмотрительно сделал это так тихо, что эльфийка его не услышала. Одетый в свою обычную яркую рубашку, но с повязанной траурной лентой на плече, вышел Мики. Судзи подошла к нему:

- Ну что едем?

- Пока нет, - спокойно сказал эльф. Несмотря на повод, по которому они собрались здесь, Мики не выглядел слишком огорченным, - У Куросаки истерика.
- Если она продлиться еще минут пятнадцать, мы опоздаем, - выразительно посмотрела на часы Судзи. Теразума, уже расставшийся со своим циничным настроением, неодобрительно посмотрел на нее.

- Как вы можете быть такими бесчеловечными?! - воскликнула Вакаба, вытирая насквозь мокрым платком заплаканные глаза.

- Ничего не поделаешь, - вздохнув, ответил за обоих Мики. - Мы ведь не люди.

*

- Хисока… бон… выпей… тебе станет лучше, - беспомощно уговаривал Ватари, неловко топчась рядом с кроватью, на которой ничком лежал мальчик. Авари сокрушенно покачала головой - она не верила, что Хисоке станет лучше, чтобы он не выпил. Разве что стакан сакэ. С транквилизаторами. Специальный коктейль для синигами.

- Хисока… - Авари опустилась на колени рядом с кроватью и положила руку на судорожно вздрагивающие плечи подростка, - может быть, тебе лучше остаться?

Хисока внезапно резко сел, сбросив ее руку.

- Нет. Я еду.

- Хорошо, бон, - легко коснулся его руки Ватари, - только выпей успокоительного. Хотя бы немного.

- Нет. Мне ничего не надо.

Огромные глаза были совершенно сухими, но лицо посеревшее - как после бессонной ночи.

- Умойся, Хисока, - мягко сказала Авари, - Цудзуки никогда тебе не простит, если ты будешь плохо выглядеть на его похоронах.

Хисока нервно передернул плечами, но послушно отправился в ванную.

- Зачем ты так? - спросил Ватари, как только дверь за мальчиком закрылась, по щекам молодого человека текли слезы, - До того ли ему сейчас?

- Мы ничего не можем сделать, Ватари, - устало прикрыла воспаленные глаза Авари, - нам надо жить дальше. А чтобы жить дальше нужно думать о десятке тысяч бытовых мелочей. И только в продолжении обычного бытового существования - спасение. Хисоке придется учиться жить с чувством боли, а чтобы сосуществовать с ним - лучше того, чтобы продолжать совершать привычные действия, какими бы неуместными и кощунственными они не казались, еще ничего не придумали.

Ватари хотел было переспросить ее, но не успел - Хисока вернулся. Выглядел он лучше, но не намного.

*

- А вы уверены, что Цудзуки погиб? - спросила Судзи, пока они ехали на место. Теразума быстро кинул взгляд по сторонам - в вечной суматохе, сопровождающей уход человека в иные миры, он был не очень уверен, кто едет в одной машине с ними. Но, по счастью, Хисоки здесь не оказалось. Теразума не особенно ладил с Цудзуки и его юным напарником, даже ушел в другой Департамент из-за этого, поменявшись с Мики. Был в этом и еще один плюс - работая с эльфами, он не подвергался постоянной опасности, что от случайного прикосновения КаГанКокуШунГеи вылезет на свет божий - на эльфиек это не действовало.

            Но одно дело не ладить с человеком, а другое стоять у его гроба. Теразума чувствовал естественное соболезнование, присущее человеческому виду. Судзи и Мики всегда неплохо относились к Цудзуки, но соболезнования они не чувствовали. Это ощущение было просто им не свойственно - все равно, что ждать соболезнования от камня, дерева, огня или реки. Они понимали смерть как данность и принимали ее сразу и безоговорочно, не грустя о том, чего нельзя изменить. И это пугало.

- На самом деле, не знаю, - ответил на вопрос эльфийки Мики, - тело не найдено, но в течение месяца о нем не было никаких известий, и Граф Энма указал занести Асато в Списки Пропавших Душ и позволил провести церемонию.

 Он помедлил немного, а потом со смешком продолжал:

- Всем здорово досталось за то, что не уберегли Цудзуки - в конце концов, у Графа всегда было особое отношение к этому синигами. Особенно нагорело Авари, но и нам с Хисокой досталось. Конечно, я понимаю, что это очень неприятно, когда твое потенциальное развлечение погибает у Острова Неназванных, но Граф чересчур увлекся. Особенно с Хисокой - собственно до такой истерики он Куросаки и довел. А уж бон совсем ни в чем не был виноват.

- Да, - пробормотал Теразума, - нечестно получилось.

- Жизнь вообще нечестна, - пожал плечами Мики, - я вот, к примеру, предлагал пригласить на церемонию доктора Кадзутаку, но меня не послушали, а это нечестно.

Судзи усмехнулась

- А чего ты ожидал? Хисока и Мураки, рыдающие в объятиях друг друга у гроба Цудзуки? Не в Японии, милый. Может быть, где-нибудь в Латинской Америке… Да и то вряд ли… Не те времена.

- Да, но зрелище получилось бы забавное, - кивнул эльф, раскуривая папиросу.

Теразума вздрогнул.

*

Церемония была недолгой, но многолюдной - Цудзуки многие знали, и многие хотели попрощаться с дружелюбным и милым синигами. Существа, населяющие Мэй-фу, приходили, уходили, выражали соболезнования, по обычаю приносили еду, которую за неимением родственников отдавали сотрудникам Энма-чо. Никаких ритуальных похорон не было - Хисока настаивал на этом, и шеф Коноэ его поддержал. Большая часть гостей особо длинных речей не произносила - к счастью.

Рядом шеф что-то говорил о прощении, но слова его не доходили до сердца Хисоки, который чувствовал только глухое раздражение. На шефа, который никак не может замолчать и дать всем постоять просто в тишине; на Гусе-синов, пищащих где-то под боком; на Мики, который стоит со спокойным и безразличным видом, видимо, жалея только о том, что нельзя курить; на Ватари, бормочущего какие-то слова утешения; на плачущую Вакабу, на Авари, которая деликатно пытается убедить всех, что с речами пора заканчивать; на Графа, на Судзи, на Теразуму, на все множество гостей, которые плакали здесь, только поддавшись общему нервному состоянию. Это чувство было так близко к настоящей ненависти, что Хисоке стало страшно, но, слушая всякую чушь, которую несли здесь приглашенные, ничего другого, даже горя, он найти в себе не мог. Ничего, кроме злости и острого желания, чтобы это поскорее кончилось. С утра светило яркое солнце, и это казалось ему насмешкой. Ватари осторожно приобнял его за плечи и прижал к себе.
- Не надо! - с ожесточением воскликнул Хисока, чуть ли не вырываясь. Ватари огорченно поджал губы. В глазах у него стояли слезы.

Наконец, Авари начала мягко сворачивать похороны, но прошло еще довольно времени, прежде чем остались только работники Энма-что.

- Я считаю, что настоящий последний долг надо отдать только нам. По-настоящему попрощаться, невозможно, когда вокруг столько мельтешащего народа, - тихо сказала Авари, рукой в перчатке стряхивая с белого пиджака розоватые лепестки сакуры, - Вспомним.

Все замолчали. И только сейчас Хисока, наконец, смог заплакать. Гусе-сины подлетели к нему, желая утешить, но Авари отрицательно покачала головой. Она знала, что самое плохое, когда человека начинают утешать слишком рано…

- Не надо. Пусть слезы потушат огонь горя в сердце.

От этих слов плач мальчика перешел в рыдания, и он крепко прижался к плечу Ватари. Тот, молча, гладил его по светловолосой голове, вытирая собственные слезы.

Шеф и Авари опустили головы. Теразума обнимал бывшую напарницу, и его глаза подозрительно блестели. Судзи и Мики смотрели друг на друга и на цветущую сакуру.

- И долго мы будем тушить огонь горя? - наконец, не выдержал эльф, - Я убежден, что такие стояния очень вредны. Хисоку уже всего трясет. Сейчас начнется новая истерика и что тогда?

- Мики! - Хисока резко оторвался от пиджака Ватари, - Это же похороны, в конце концов! Это конец! Мы больше уже не увидим его. Неужели тебе совсем не грустно?

- Нет, - спокойно ответил эльф, - я не умею грустить. Я умею только радоваться и злиться. К тому же Цудзуки не поможет, если я буду грустить, а вот если я буду продолжать злиться, то, возможно, мне когда-нибудь удастся хотя бы отомстить. Разве я не прав, Судзи?

- Прав, - ответила эльфийка, - но и Хисока тоже прав. А теперь заткнись, потому что ни ты, ни я ничего не знаем о похоронах.

*

Они ехали назад, когда Хисока сказал:

- Я все-таки не уверен, что похороны получились так, как надо.

- Конечно, как надо, - утешила его Судзи, - лучше и быть не могло.

- Нет, могло, - возразил Мики, - если бы вы послушались меня и пригласили доктора Кадзутаку.

*

            В Департаменте Авари разлила всем сакэ.

- Вспомним в последний раз.

Хисока открыл, было, рот, чтобы попросить что-нибудь безалкогольного, но в это время раздалась низкочастотная вибрация и посередине комнаты появился темноволосый юноша с разбитым лицом в толстом свитере и джинсах…

*

Все оставшиеся силы Цудзуки ушли на эту телепортацию. С облегчением он увидел, что находится прямо в Департаменте. Он еще успел обвести взглядом собравшихся здесь, увидеть их изумленные (будто призрака увидели) лица, удивиться, почему все собрались здесь, услышать крик Хисоки: «Цудзуки! Идиот! Ты жив!». А потом стальной трос между его висками с треском лопнул, и юноша рухнул на руки Ватари, едва успевшего подхватить его …

Конец первой части.




-На главную страницу- -В "Яойные фанфики"-