Сухая земля

Автор: Alex J (ajones @intergate.ca)
Переводчик: Эсси Эргана (essyergana @ narod.ru)
Фандом: Yami No Matsuei
Рейтинг: PG-13
Пейринг: Цузуки/Хисока
Жанр: romance, POV Хисока
Summary: Цузуки предлагает Хисоке сделать в его внутреннем дворике настоящий сад
Disclaimer: автору и переводчику ничего не принадлежит, мы взяли только на время, поиграться
Размещение: с разрешения переводчика
Оригинал: в сети, насколько я знаю, отсутствует



            - Тебе нужно что-нибудь здесь посадить, - говорит Цузуки, окидывая нетерпеливым взглядом небольшой участок грязи и камней, гордо зовущийся моим двориком. – Будет очень красиво.

            Я недоуменно смотрю на него. Садоводство - явно не мое призвание, да и вообще, этот энтузиазм Цузуки относительно всех и вся, кроме него самого, пугает меня.

            - Вот сам и сажай, - отвечаю я, надеясь закрыть тему. Я выхожу за ворота и захлопываю за собой калитку, присоединяясь к стоящему на аллее Цузуки. Он немедленно протягивает мне один из двух пластиковых стаканчиков с чаем, которые держит в руках.

            - Я не клал тебе сахар, - говорит он, немного взволнованно наблюдая за тем, как я отпиваю глоток. Цузуки кладет сахар абсолютно во все, и это одна из причин того, почему он так ужасно готовит.

            - Вкусно, - заверяю его я, и это чистая правда.

            Он улыбается с явным облегчением на лице и прежде, чем мы успеваем пройти хотя бы несколько шагов, обнимает свободной рукой меня за плечи. Я хмурюсь, делая вид, что мне это не нравится. Но на самом деле это не так. Мне нравится. Очень. Наверное, он знает об этом, потому и всегда и обнимает меня. И даже когда я прислоняюсь ближе к нему - я же не обнимаю его в ответ, а потому мы можем продолжать делать вид, что это ничего не значит.

            Так проще. Лучше.

            По крайней мере, я так думаю.

            - Куда бы ты хотел пойти сегодня?

            Звук его голоса рядом со мной, его теплота, его запах, все его существо как будто окутывает меня утренним солнечным светом. Это был глупый вопрос, и я сообщаю ему об этом. Он улыбается.

            На прошлой неделе мы как раз закончили большое дело, а потому сегодня идем туда же, куда и обычно. В офис, в еще один день бесконечной возни с бумагами, переговоров, плохого кофе и сломанных ксероксов, и среди всего этого Цузуки снова будет улыбаться, отлынивать от работы и клянчить себе что-нибудь сладкое. И во всем этом мы снова придем к безмолвному соглашению считать, что все хорошо, и что он счастлив, и что ничего просто не может быть «не так».

            Сегодня понедельник – совершенно обычный, ничем не отличающийся от других понедельников. И все так же обычно мы возвращаемся из офиса по одной дороге, расставаясь на перекрестке и расходясь по своим домам.

            Не знаю, чем он занимается по вечерам. Иногда мне кажется, что я хотел бы знать, но на самом деле, наверное, лучше не надо. Тогда ему будет сложно продолжать делать вид. Поэтому я читаю книгу или смотрю телевизор с выключенным звуком. Все, что угодно, чтобы поскорее устать и заснуть, едва моя голова коснется подушки. Чтобы мне не пришлось лежать в темноте, глядя на тени ветвей сакуры, точно длинными пальцами цепляющиеся за потолок моей спальни.

            Так заканчивается вечер понедельника. Такой же, как и всегда.

 

            Вечер вторника оказывается немного иным: Цузуки провожает меня до дома. Иногда он так делает. Мы заказываем обед из ресторана, а когда заканчиваем есть, он сдвигает пустые коробки на другой край стола и разговаривает со мной. Это вполне похоже на него, за исключением того, что он говорит о том, о чем редко кому-то рассказывает: о своих снах.

            - Вчера мне снился твой сад.

            - У меня нет никакого сада, - напоминаю ему я.

            - Нет, есть, - настаивает он. – В моем сне он у тебя был. И он был прекрасен.

            - Хм, - произношу я просто потому, что не знаю, что еще на это сказать.

            - Вот здесь, справа, у тебя росли огромные фиолетовые мальвы, - говорит Цузуки, указывая в окно на дальний конец моего участка камней и грязи. – И подсолнечники, и наперстянки. А еще флоксы, буддлейя, и даже плакучая ива! Вон там. А под ней – маленькая скамеечка. Мы сидели на скамейке и… - он внезапно осекся. – Это был хороший сон.

            - Что ж… это здорово, - отвечаю я, потому что это действительно здорово, ведь я знаю, что Цузуки редко снятся хорошие сны.

            - Хисока?

Он отворачивается, и почему-то его щеки слегка краснеют.

- Мм?

- Можно я посажу что-нибудь? Цветы или еще что?

- Кажется, я уже сказал, что не возражаю.

- Ох. Как хорошо! Спасибо, Хисока! – он просто сияет от радости.

Я закатываю глаза.  

- Не за что.

 

Поэтому в среду днем он приносит грабли, совок, шесть мешочков с удобрениями и…

- А это что?

- Мальвы! – радостно сообщает он. – Я хочу сделать этот сад таким же прекрасным, как в моем сне.

Он втыкает лопату в твердую, сухую землю рядом с забором на задней стороне участка, и в выкопанные ямки сажает маленькие зеленые растения с толстыми стебельками. Выглядят они так себе, но, возможно, так и должно быть. В конце концов, я не особенно разбираюсь в цветах.

- Они вырастут большими! – говорит Цузуки, показывая рукой значительно выше моей головы. – И цветки у них будут фиолетовыми, прямо как в моем сне. Фиолетовый и зеленый отлично смотрятся вместе, правда?

 

В четверг днем он приносит новые насаждения, утверждая, что это подсолнечники.

 

А в пятницу это уже наперстянки. Впрочем, какая разница.

 

В субботу в это время я сплю, а когда просыпаюсь, то обнаруживаю, что земля вокруг растений совсем пересохла, поэтому берусь поливать их.

Я уже успеваю наполовину закончить, когда у ворот появляется Цузуки, что-то сжимая подмышкой.

- Если ты собираешься сажать эти штуки у меня во дворе, то потрудись хотя бы заботиться о них! – прикрикиваю на него я.

- Извини, - говорит Цузуки, улыбаясь и проскальзывая в калитку, которую я так и не открыл для него. Он ставит на землю то, что нес в руках, и тщательно вытирает рукавом своего черного свитера.

- Вот! – он отступает назад, любуясь. Неизвестный предмет оказывается маленькой каменной скамеечкой.

- Дай угадаю. Она в точности как в твоем сне?

- Купил ее в антикварном магазине, - не возражает он. – Все утро потратил на поиски такой вот.

 

Воскресенье я собираюсь провести один, занимаясь домашним хозяйством и прочей рутиной, но почему-то вместо этого приглашаю к себе Цузуки. Он выражает признательность тем, что делает для нас сэндвичи, пока я занимаюсь чаем. У меня не было возможности сходить в магазин, поэтому в холодильнике нет ничего, что можно положить на кусок хлеба, кроме орехового масла, консервированного тунца и маринованного имбиря. Откусив в третий или четвертый раз, даже Цузуки вынужден признать, что со вкусом у последнего явно что-то не так.

В итоге нам приходится отправиться на обед в один из маленьких ресторанчиков, расположенных неподалеку от моего дома. Мы идем по дороге вокруг озера, и Цузуки ведет себя, словно ребенок, поддевая носком ботинка горки лепестков сакуры с земли и забавляясь тем, как они медленно оседают легким облачком.

- Хисока, смотри! – кричит он, набирая полные руки лепестков и подбрасывая их в небо. Розовым дождем они падают вниз, кружась вокруг него. – Снег идет!

- Придурок.

Он улыбается.

- Спорим, я тебя обгоню?

- Что?.. Где?...

Но Цузуки уже срывается с места и, как огромный щенок, смешно бежит вверх по склону холма. Я медленно следую за ним. Он останавливается, достигнув определенного места:

- Вот, здесь просто отлично! – заявляет он и падает спиной на землю, раскидывая в стороны руки и ноги и зарываясь ими в лепестки.

Я изумленно смотрю на него:

- Ч-что ты делаешь?!

- Снежного ангела! – радостно отвечает он.- Вот, смотри! – он встает на ноги и показывает на то место, где только что лежал. – Видишь, крылья?

- Вроде того.

- Теперь твоя очередь! Попробуй!

- Чего?! Ни за что!

- Но это же так легко! – настаивает Цузуки. – И потом, моему бедному ангелу будет слишком одиноко, если никто не составит ему компанию.

- Вот сам и сделай другого!

- Ох, Хисока! Это же не одно и то же. Ну, пожалуйста!

Я вздыхаю.

- Ну ладно, ладно. Если это так много для тебя значит.

Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто меня не увидит, я ложусь на ковер из лепестков сакуры и двигаю руками и ногами по земле точно так же, как это только что делал Цузуки. Когда я заканчиваю, он протягивает мне руку, чтобы помочь подняться, но я игнорирую ее и встаю самостоятельно.

- Вот, - говорю я, стряхивая с джинсов лепестки. – Надеюсь, теперь ты доволен.

Цузуки не отвечает. Он смотрит на двух ангелов, и его взгляд исполнен каких-то странных эмоций, которые я не могу понять.

- Их крылья соприкасаются, - тихо произносит он.

- И что с того?

- Как будто они держатся за руки. Тебе так не кажется?

И почему от этих его совершенно обычных слов я так густо краснею?!

- Идиот, - бормочу я и возвращаюсь обратно на дорожку. Мы идем дальше.

 

Когда мы возвращаемся домой с обеда, я приглашаю его зайти. Вообще-то я не собирался этого делать, но вид Цузуки на пороге, с надеждой глядящего на меня, - это слишком. Я не могу ему отказать. Его глаза – нет, все его существо – светится от счастья, и он восторженно входит внутрь, снимая обувь в прихожей прежде, чем я успеваю передумать.

- Обед был великолепен! – заявляет он, раскидываясь у меня на диване. – А что у нас на ужин?

- Ты что, голоден?!

Он похлопывает себя по животу:

- Пока что не особенно, но всегда важно подумать о еде заранее. Ты так не считаешь?

 

Никакие свои дела в это воскресенье я уже не сделаю. Вместо этого я сижу на каменной скамеечке и смотрю, как Цузуки возится в саду. Его лопата постоянно натыкается на камни, и тогда он осторожно выкапывает их и складывает в сторонке. Поначалу я удивлялся, почему он не выбрасывает камни, но потом он использовал их в качестве бордюра вокруг дорожки, ведущей от калитки к моей входной двери. Получилось красиво.

На ужин мы заказываем еду домой и берем напрокат несколько фильмов. Сначала смотрим те, которые выбрал Цузуки, - и, конечно же, он начинает всхлипывать, не посмотрев еще и половины. Он питает особую слабость к мелодрамам и почти всегда плачет при просмотре. Мне же нравятся исторические и документальные фильмы, на которых он постоянно засыпает.

Видимо, в какой-то момент я тоже проваливаюсь в сон, потому что, проснувшись, понятия не имею, почему голова Цузуки покоится на моих коленях, и когда и каким образом она туда попала. Часы на шкафу показывают половину первого ночи. Я встаю, приношу Цузуки подушку и одеяло и иду в свою кровать.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Цузуки все еще дремлет в гостиной, и я прокрадываюсь на цыпочках мимо, стараясь не разбудить его. То, что я должен сегодня сделать, я планировал целую неделю, и компания  – последнее, что мне сейчас нужно. Путешествие на Землю занимает менее секунды, а вот покупка цветов отнимает гораздо больше времени. В конце концов, я останавливаю свой выбор на розовых, потому что цветочница сообщает, что «розовый цвет лучше всего подходит маленьким девочкам». Верю ей на слово. Чисто технически, конечно, моя сестра старше меня, но она умерла совсем маленькой, и маленький букет розовых цветов хорошо смотрится на ее могиле. Надгробие, которое установили мои родители, уж слишком простое и дешевое, на нем выгравировано только ее имя – Хисока, такое же, как у меня. «Секрет». Я выдергиваю все сорняки, которые выросли здесь с моего последнего посещения, и сижу рядом с могилой, представляя, что бы сестра могла сказать, встреться мы с ней хоть раз. Стала бы она меня ненавидеть за то, что я стал причиной ее смерти? Наверное, ответ на этот вопрос я уже никогда не узнаю.

Обычно я избегал ходить на свою могилу – также, как избегал и видеть родителей, но в этом году что-то необычное влечет меня в том направлении: какие-то разноцветные блики, которых там быть не должно. Я встаю и подхожу ближе, выхожу на пределы семейного кладбища Куросаки к тому месту, где стоит мое собственное маленькое надгробие, полускрытое ветвями раскидистого дерева. Кто-то посадил цветы на моей могиле. Тысячи цветов! Совсем крошечных, лазурно-голубых с загадочным фиолетовым оттенком. Прекрасный цвет, думаю я, потому что он напоминает мне о небе и о том, какого цвета стали глаза Цузуки, когда я пригласил его и…

Я опускаюсь на колени перед собственной могилой, легко касаясь цветков кончиками пальцев, как будто проверяя на ощупь, настоящие ли они. Удивительно, как благодаря им это забытое место стало таким спокойным и совершенным: маленький кусочек земли, надежно скрытый от взглядов семьи огромными ветвями старого дерева. Я сижу так довольно долго, прислушиваясь к тому, как листья шелестят на ветру, и лишь когда солнце уже почти в зените, я встаю и возвращаюсь домой.

 

Но мой дом пуст.

В саду тоже никого нет, хотя я и замечаю, что все растения политы. Я выхожу за ворота, не вынимая рук из карманов, и иду, не замечая, куда, до тех пор, пока не останавливаюсь на дороге, ведущей в дом Цузуки.

Когда я прихожу к нему, из открытого окна играет музыка: какая-то старинная джазовая композиция 1920-х. С минуту я стою и слушаю, думая о том, что у меня нет ни единой причины находиться здесь. Раньше у меня всегда был наготове какой-нибудь повод: перепутанные отчеты или файлы, склеившиеся из-за капнувшей на них сладкой съедобной гадости. То, за что можно накричать на Цузуки.

Естественно, что сам Цузуки приходит ко мне постоянно и никогда не озабочивается тем, чтобы придумать повод. Но это другое. Это Цузуки.

Я уже поднимаю руку, чтобы постучать, как вдруг дверь неожиданно распахивается. Видимо, он поджидал меня в прихожей.

- Хисока! – радостно вскрикивает он, неумело пытаясь изобразить удивление.

- Ну, я…

Неожиданно я понимаю, что понятия не имею, почему я здесь, и мне действительно нечего сказать. Поэтому я просто стою, не смея встретиться взглядом с Цузуки, и когда он вдруг сообщает, что только что приготовил торт, и предлагает мне попробовать, я невероятно благодарен ему.

- Ну… - глупо повторяю я. Конечно, ничего я не хочу пробовать: ни один человек в здравом уме не захочет пробовать торт, приготовленный Цузуки. Но я не особо протестую, когда он хватает меня за руку и втаскивает внутрь с такой скоростью, что я едва успеваю снять обувь.

Кухня наполнена клубами голубоватого дыма, а на столе возвышается предмет, у которого с тортом общего только то, что он тоже побывал в печи. Со счастливым выражением на лице что-то мыча в тон музыке, Цузуки достает две вилки и две тарелки, на каждую из которых водружает огромный кусок того, что он называет тортом. И вот я уже сижу диванной подушке в комнате с тарелкой бог знает чего на коленях, и Цузуки совсем рядом, и он все еще что-то напевает себе под нос.

- Ну же, попробуй! – с энтузиазмом в голосе предлагает он.

Убедившись, что выбора нет, я накалываю маленький кусочек «торта» на вилку и уже подношу ее к губам, когда кое-что отвлекает меня: нежно-лазурный оттенок цветов, растущих в саду Цузуки за окном.

- Что это такое?

- Э-э? Что… оооох, это тааак фкушно!  - его внимание мгновенно переключается на торт, стоит ему положить в рот кусочек.

Но я ставлю тарелку на стол и поднимаюсь с дивана. Цузуки следует за мной в сад, не выпуская из рук торт, жуя и непрерывно восторгаясь его неземным вкусом. Остановившись между клумб, я указываю пальцем:

- Вот это. Как они называются?

- Эти?... это… нжбутки… мфф… - чавкает он.

- Как ты сказал?

- Незабудки, - повторяет он, дожевав. – Так они называются.

- А-а.

Он смотрит на меня взглядом попавшегося в капкан животного, и у меня язык не поворачивается задать ему вопрос относительно цветов на моей могиле. По правде сказать, я и не хочу ничего спрашивать, потому что ответ и без того очевиден. Он отворачивается, быстрым шагом направляясь к крыльцу, когда я, наконец, нахожу в себе силы окликнуть его:

- Цузуки!

Он замирает.

- Я… могу попросить тебя сделать чай? Твой торт… суховат.

 

В тот вечер я настоял на том, чтобы приготовить ужин. А Цузуки настоял на том, чтобы помочь мне, что несколько мешало и означало, что нам придется заново варить рис, но результат оказался вполне съедобным. Закончив с мытьем посуды, мы какое-то время играем в настольные игры. Потом Цузуки находит невероятно дешевый боевик по телевизору, и мне приходится смотреть его вместе с ним.

Становится поздно, и мне следует идти домой, но я остаюсь. У Цузуки тепло и немного грязно, а еще все здесь несет на себе его отпечаток, и на потолке нет никаких других теней, кроме бликов от телевизора. Поэтому я сворачиваюсь клубочком на диване и делаю вид, что смотрю фильм, хотя на самом деле я наблюдаю за Цузуки.

Он сидит, положив босые ноги на кофейный столик, его глаза полуприкрыты, а длинные пряди цвета темного шоколада падают на лицо. От него исходит такое спокойствие, такое дурманящее умиротворение, что мне трудно поверить, что это тот же самый человек, который всего несколько месяцев назад пытался покончить с собой в Киото.

Когда моя голова опускается на его плечо, это не совсем случайность – но я делаю вид, что так оно и есть, что я слишком сонный, чтобы понимать, что происходит. Или чтобы замечать, что он делает, когда его рука перемещается со спинки дивана на мои плечи, укрывая их, точно крылом. А потом, наверное, я действительно засыпаю, потому что следующее, что я помню, это как Цузуки будит меня и настаивает на том, чтобы проводить меня домой.

 

Это происходит в воскресенье вечером. А в понедельник утром я просыпаюсь от его обычного стука в дверь и пулей взлетаю с кровати, потому что я забыл завести будильник накануне – а я ведь никогда не забываю это сделать! – натягиваю джинсы и чистую футболку и с непричесанными волосами сбегаю вниз по лестнице. Цузуки присыпает землей деревце, которое, несомненно, станет новым дополнением к «моему» саду.

- Ива, - объясняет он.

- Как в твоем сне.

- Да.

Есть что-то невероятно знакомое в этом маленьком желто-зеленом дереве с висячими ветвями и длинными узкими листьями. Поначалу я не понимаю, но когда ветер  приподнимает и шевелит листья, и…

- Этот звук. Он… - говорю я и осекаюсь.

- Прекрасен, да?

- Да.

Я могу лишь согласиться, потому что это чистая правда. Хотя смотрю я вовсе не на дерево, а на длинные, изящные пальцы Цузуки, утрамбовывающие землю вокруг корешков.

- На первый взгляд этого не скажешь, но ивы – самые сильные из всех деревьев, - говорит Цузуки, вставая и отряхивая руки. – Никакой шторм не может их сломать. А если ты отрежешь от ивы ветку и посадишь ее в землю, вырастет новое дерево. Я… - он отворачивается, и его щеки слегка розовеют. – Я хочу, чтобы она защищала и тебя тоже. В этом мире.

Я неуверенно киваю в ответ. Мое лицо горит, но я все-таки заставляю себя сделать шаг вперед и дотрагиваюсь до его ладони.

- Цузуки…

Никто никогда не дарил мне деревьев, я не знаю, что сказать, а простого «спасибо» явно будет недостаточно. Я сжимаю пальцами его руку.

Ветер перебирает наши волосы, ветер колышет листья на маленькой иве, и я чувствую, как Цузуки слегка дрожит от моего прикосновения. На мгновение мне кажется, что ветер сближает нас, и что Цузуки склоняется ко мне… Но потом он выпрямляется с легкой, немного смущенной улыбкой и предлагает поторопиться, чтобы не опоздать на работу – весьма нетипичное для него предложение. Но это правда. Поэтому мы поворачиваемся и идем к калитке.

- Ой, подожди! – внезапно вскрикивает он. – Я же забыл про твой чай!

Он возвращается и берет со скамейки два стаканчика, протягивая один из них мне наугад. Я отпиваю глоток и давлюсь:

- Да он на вкус как сироп от кашля!

- Упс, извини. Значит, это мой.

Обменявшись стаканчиками, мы выходим на дорогу, и так начинается утро понедельника. И конечно, оно совершенно такое же, как и всегда, за исключением того, что когда Цузуки обнимает меня рукой за плечи, я придвигаюсь к нему ближе. А потом, через несколько шагов, я обвиваю рукой его талию.

И так мы перестаем делать вид.

- Ну, - мягко говорю я, - куда бы ты хотел пойти сегодня?

И внезапно понимаю, что это, наверное, очень глупый вопрос.

Мы можем пойти сегодня, куда захотим.

Куда угодно.

 

Конец




-На главную страницу- -В "Яойные фанфики"-