Дальше - тишина

Автор: Lucky (lucky_x@list.ru)
Бета: Fatalis
Фандом: Стивен Кинг "Темная башня"
Пейринг: Ален Джонс/ Катберт Оллгуд
Рейтинг: R
Disclaimer: Все принадлежит Стивену Кингу.
Размещение: с разрешения автора
Предупреждение: смерть героя
Написано для Domi Gloom - замечательного, необычного и доброго человечка, которого мне посчастливилось встретить. С Днем Рождения!



Мы ступили на путь

От любви до войны.

Мы срываем плоды

И мы обречены.

Мы спешим потерять

То, что нам не забыть.

Нас уже не догнать.

Нас уже не убить.

Агата Кристи  «Джиги-дзаги»

 

 

* * *

Впервые за долгое время сон Роланда из Гилеада не был связан с Сюзан Дельгадо. В тягостной полудреме не было милого лица с яркими серыми глазами. Длинных золотых волос, заплетенных в косы. Не было сладких поцелуев под Луной, от которых по всему телу разливалась пугающая своей силой истома. Не было ковра из мягкой травы, готового принять двух глупых молодых влюбленных.

Во сне стрелок стоял на коленях в дорожной пыли, с трудом опираясь на выставленные вперед руки, а перед глазами мелькали сапоги его лучшего друга, Катберта Оллгуда. Именно мелькали, потому что после удара, нанесенного Бертом очень уж неожиданно, мир не только сдвинулся, но и начал отплясывать какой-то зажигательный танец.

Не оставалось никакой надежды на то, что это игра, глупая, идиотская игра. Потому что Катберт не просто стоял, сжав кулаки и запрокинув голову, с кривой улыбкой-усмешкой на губах. Катберт молчал. Не язвил, не шутил, не кричал - молчал. Катберт, который, наверное,  даже во сне разговаривает и острит, молчит:  тревожный знак, не так ли, Роланд?

Боже мой, Боже мой, это правда. Я чуть было не угробил нас всех. Я подвел своих друзей. Я кретин. И я забыл лицо своего отца.

Роланд медленно поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза другу и признать свою страшную ошибку и видит, как кто-то  в черном заносит кинжал над Катбертом. Роланд кричит, одновременно стараясь подняться, но не успевает, и Берт падает в его объятия, легкий, кожа да кости, с той же горькой усмешкой и уже застекленевшими глазами. Горячая кровь, холодные пальцы… Так быстро не умирают.

«Так быстро не умирают», - думает стрелок и просыпается.

В комнате кто-то есть: Роланд краем глаза замечает темный силуэт. Тело реагирует на опасность тотчас же. Он скатывается с кровати, нелепо дернув в воздухе ногами, руки привычно тянутся к бедрам, где должны быть отцовские (уже твои, стрелок) револьверы. Хватает лишь пустоту, но движение заканчивает и вытягивает руки с вымышленными револьверами, застывает в неудобной позе, удерживаясь, кажется, на одном только позвоночнике («Копчик, друг мой, это так называется» - голос Берта в голове.)

Расслабляется, опускается на пол, прикрывает глаза ладонями. Всего лишь тень. Днем они с Аленом смывали надписи, оставленные Джонасом, но разводы остались и при обманчивом лунном свете показались Роланду человеком.

-Параноик. Чертов параноик.

Роланд приготовился услышать насмешки разбуженного (естественно, такой шум поднял!) Катберта. Но кровать Берта была пуста, так же как и кровать Алена.

Переживания прошедшего дня и страшный сон заставили Роланда быстро набросить пончо и отправиться на поиски. Вряд ли с друзьями что-то случилось, он бы почувствовал, но на сердце было тяжело и хотелось поскорее развеять все сомнения.

 

* * *

Выйдя из дома, стрелок почти сразу услышал голос Катберта, но слов разобрать пока не мог. Пейзаж в «Полосе К», конечно, был не самым живописным, но позади дома имелось некое подобие сада. Поляна, окруженная десятком деревьев: что ж, ночью это выглядело даже красиво.

Ален, старина Ален (рубашка из хлопка застегнута на все пуговицы, словно он и не ложился) привалившись плечом к дереву, наблюдает за Катбертом, шагающим туда-сюда. Пять шагов вперед - поворот - пять шагов назад. Катберт тоже в рубашке, только белоснежной и шелковой («По нашей легенде я из Гилеада: так пусть эти олухи думают, что там все носят шелк и бархат», - отвечал юноша на просьбу стрелка быть попроще). Роланд удивляется, как Ален может выносить это мельтешение. Ничего, стоит спокойно. Заснул, быть может? С него станется. Да нет, невозможно уснуть, если Берт не умолкает ни на секунду.

-…но ты, ты, Ален, почему слушаешь его? Только потому, что Роланд стрелок? Нет, конечно, он жуткий молодец, что прошел испытание, но ведь этого недостаточно, правда? Сейчас он думает не головой!

Роланд замер, горечь, словно слюна во рту, скапливалась в сердце, угрожая бессонной ночью и новым скандалом. Если его друзья пойдут против него… Это будет катастрофа. Это будет ужасно больно. Но он уверен, что в случае крайней необходимости сможет преодолеть боль и приказать им отправляться домой. Катберт тем временем продолжает:

-Ты и сам знаешь, что он неправ!

Ален ответил твердо, глядя прямо на двигающегося Берта.

-Нет.

Катберт резко остановился и посмотрел на друга с удивлением, как показалось Роланду. Удивлением и болью. Ален выдержал взгляд и не продолжил: видно, решил, что сказал уже достаточно.

-Что «нет»? Думаешь, я умею читать мысли? Отнюдь, друг мой, спешу тебя расстроить: в этом я не специалист. Может, ты имел в виду «Нет, Берт, я слушаюсь Роланда, потому что он просто самый умный из нашей компании, а ты опять делаешь из мухи слона» или «Нет, Катберт Оллгуд, ты ошибаешься, все у нас замечательно и лучше быть не может» или…

-Я хотел сказать, что Роланд не неправ. Ну, то есть, он прав. - Ален чуть покраснел, осознав, что ляпнул какую-то нелепость. - Вот.

Естественно, Катберт заметил смущение друга, но у него хватило такта не высмеивать этот промах. Наверное, он просто был ошарашен.

-Да ты что, Ален? Что ж ты делаешь, дубина, а? У меня нет твоего дара, но я и без него чувствую, что все зашло слишком далеко. Я смотрю вперед и вижу лишь темноту. Там ничего нет, Ален: ни смеха, ни слез, ничего… мы уже не на интерес играем, а на жизнь. Наши отцы за всеми этими разговорами о «важной, интересной миссии» пытались скрыть нудную и бестолковую работу, это я понимал, но сейчас, когда все стало по-настоящему важным, мы обязаны доложить обо всем: о лошадях, о Джонасе, о…

Ален, не дожидаясь окончания тирады Катберта, подходит к другу и кладет теплые ладони тому на плечи.

-Катберт… Что с тобой?

На секунду в темных глазах появляется злость, но тут же исчезает, сменяясь растерянностью, и уголки губ опускаются, словно Катберт вдруг принял твердое решение заплакать. Роланд едва слышит тихий шепот:

-Мне, страшно, Ален, мне безумно страшно…

Такого ответа Ален не ожидал. Он никогда не умел хорошо говорить, и слова утешения не идут на язык. Ален мягко касается рукой щеки Катберта, но тот, раздраженный собственной слабостью, зло отталкивает ласковую руку и сам хватает Алена за отвороты белоснежной рубашки.

-Ты ни черта не понимаешь, тупица! Ты никогда ничего не понимаешь! Роланду ведь на все наплевать, ради своей цели он готов что угодно отдать. А там впереди ничего не будет: ни тебя, ни меня, ни нас с тобой. Он ведь даже не посмотрит, что я люблю тебя больше жизни, что я именно сейчас счастлив и боюсь потерять тебя и свое счастье, что ничего мне уже не надо!

Ален растерянно улыбается, но голос, когда он начинает говорить, серьезен.

-Я всегда буду с тобой.

Катберт фыркает, но не может спрятать искорки счастья в глазах.

-Нет, ну прям как в дамском романе, честное слово! Так романтично, аж тошно. Ты еще должен был сказать «Я тоже тебя очень люблю» - и все, тогда уж точно я бы разрыдался от умиления.

На простодушном лице Алена чуть испуганное и обиженное выражение, вызванное смехом Катберта.

-Можешь издеваться сколько хочешь, я и сам знаю, что не силен в словах. Но я действительно тебя очень люблю. Все, можешь начинать смеяться.

 

-Не буду.

Катберт больше не скалится, словно хищный зверь.  Выпускает из пальцев измятую ткань рубашки, обхватывает ладонями лицо Алена.

-Ну извини, а? я сдуру, ты же знаешь, мне давно пора язык отрезать да по самые уши желательно. Мне очень, очень важно все, что ты думаешь и чувствуешь. Ты же прямолинеен, как дуло роландова револьвера и выкладываешь свои мысли начистоту. Здесь, когда вокруг одна ложь, ты мне очень нужен. Нет. Я вру. Ты мне всегда нужен, Ален. Я постоянно несу чушь, чтобы ты не смог отвлечься и понять, какой же я на самом деле никчемный болван. Ведь если ты поймешь, ты меня бросишь, а если ты меня бросишь, я пойду к старухе Риа и попрошу превратить меня в какую-нибудь блоху, чтобы всегда быть рядом с тобой, потому что…

-Берт, если ты не заткнешься немедленно, я тебя убью.

Одна широкая сильная ладонь Алена ложится на талию Катберта, другая - на шею, запутывается в мягких, торчащих во все стороны каштановых волосах. Он притягивает Берта к себе с такой силой, что Роланд всерьез опасается за птичьи косточки друга. Но тот придвигается еще ближе, тонкими длинными пальцами, привыкшими держать рогатку, цепляется за плечи Алена.

«Шими, здесь тебе явно ничего не светит», - думает Роланд, вспоминая наивные влюбленные взгляды, которыми одаривал мальчишка своего героя, сэя Артура Хита. Ты смотри-ка, это заметил, а то, что два самых близких друга… Это же Ален и Катберт, с ними он провел всю жизнь, дрался, мирился, играл… Конечно, можно подумать, что и сейчас они играют, если бы не… Если бы не.

Роланд развернулся и направился обратно, моля только об одном: не наступить на какую-нибудь ветку и не обнаружить свое присутствие. Ему было стыдно. Стыдно за недоверие и сомнения.

Стрелок упал животом на кровать, вжался пылающим лицом в подушку, с трудом восстановил дыхание, словно бежал несколько часов подряд, хотя на самом деле просто шел очень осторожно. Думать об увиденном было страшно, потому что это самое увиденное переворачивало его жизнь с ног на голову. А НЕ думать - невозможно.

Интересно, а они…

Нет, Роланд, неинтересно, потому что и так понятно. Боже, как странно видеть в глазах Катберта нежность и спокойствие. Наверно, именно в моменты, когда он с Аленом (любимым, стрелок, что бы ты ни думал по этому поводу) наедине, Берт ближе всего к настоящему Катберту Оллгуду, обычно скрытому за маской ерничества и пижонства. В такие моменты Катберт счастлив.

Роланд перевернулся на спину и уставился в потолок.

Берт прав. Чувство вины, словно вой червоточины, проникало в мозг стрелка. Стивен Дискейн отослал его из Гилеада, стараясь отгородить от Мартена. И сколько бы не говорили о важности этой поездки, все понимали, что это просто временная ссылка. Тем не менее друзья не оставили его и без раздумий присоединились. Кто же знал, что в Мэджисе больше тайн, чем ожидалось, и еще неизвестно, чем может кончиться их путешествие? Да-да, Берт прав. Он имеет право упрекать Роланда. Стрелок был влюблен и понимал своего друга.

Я знаю, ради чего стоит сражаться. - Роланд даже затаил дыхание, так неожиданно и ясно пришла эта мысль, уже оформившаяся, словно пряталась где-то в глубине души, а теперь дождалась подходящего момента, чтобы обнаружить себя.  - Я знаю, когда стоит сражаться. Бороться надо, если есть человек, которому ты хочешь подчиниться. Которому ты рад проиграть. Катберт, ты бы понял и объяснил лучше меня. А ты ведь понимаешь, вы оба это понимаете. И именно поэтому каждый из вас сильнее меня в несколько раз: вы видите свою цель, вы знаете, что надо беречь. Клянусь, я не подставлю вас под удар. Больше никогда.

Вскоре стрелок уснул. С улыбкой на губах от сознания счастья своих друзей. И со сжатыми кулаками, готовый это счастье защищать.

 

* * *

-Ален?

-Ммм?

-Я знаю, что нечеловечески красив, но хватит уже пялиться! Ты поцелуешь меня сегодня или нет? Понял мой тонкий намек?

-Берт, не дерзи. Я чувствую, как ты дрожишь. Ты волнуешься, да?

Катберт нетерпеливо застонал и потянулся губами к губам Алена. Конечно, он волнуется. Почти так же сильно, как в первый раз, еще в Гилеаде, когда непонятно было, как отреагирует Ален на его поцелуй: врежет по уху или просто оттолкнет? Но Ален тогда сделал что-то невероятное для Катберта: он притянул юношу к себе и ответил на поцелуй оробевшего Берта с такой нежностью и одновременно страстью, что тот от неожиданности даже как-то обмяк, и если бы не сильные объятия Алена, наверняка рухнул бы перед ним на колени в немом удивлении и восторге. Когда их первый поцелуй закончился, Берт еще долго не мог заставить себя открыть блаженно зажмуренные глаза, опасаясь увидеть… Он и сам не знал, чего боялся. Но увидел лишь смущенную улыбку на губах Алена и такой же страх быть отвергнутым в глазах. И в тот же момент безумно захотелось разрыдаться от переполнившего счастья, захлебнуться в собственной нежности к этому здоровому тюфяку, который так долго мучал его неопределенностью. Катберт тогда подмигнул Алену и сказал: «Знаешь, Ален Джонс, по-моему, ты влюбился в меня по уши. Естественно, не сильнее, чем я в тебя - сильнее просто невозможно, я сейчас прямо взорвусь - но тоже прилично. Чего ж ты раньше молчал, а?» Ален неопределенно пожал плечами: «Дурак». Катберт так и не успел спросить, к кому это относилось: к нему за излишнюю болтовню или его друг лаконично ответил на вопрос. В следующую секунду Ален поцеловал его сам, и мысли как-то незаметно покинули голову Катберта Олгуда.

Так случилось и в этот раз: Катберт не мог сказать, когда именно Ален взял инициативу в свои руки. Да это и неважно. Берт ощущал лишь приятное тепло ладоней на своем теле, и хотелось стать еще ближе. Ален  с его вечной заботливостью и боязнью сделать любимому больно; простодушный Ален, который на самом деле далеко не так прост, как кажется; Ален, который… просто лучше всех.

Лицо Алена изменилось: исчезло обманчивое недоумевающее выражение крестьянина, попавшего на прием к герцогу; в глазах светилась решительность и уверенность. Катберт уже видел его таким: на тренировках, в опасных ситуациях, в которые частенько сам его и втягивал.

-Подожди, Берт, сейчас…

Катберт кивает, не задумываясь о смысле слов, потому что уже дошел до той кондиции, когда мозги расплавились от удовольствия и желания. Но как только Ален с сожалением, но твердо отстраняется, юноша протестующе хмурится. Насупленные брови в сочетании с блаженной улыбкой на слегка припухших губах впечатляют. Катберт весь дрожит от нетерпения, ослабшие ноги категорически отказываются держать разгоряченное спором и близостью любимого тело, и Берту приходится вцепиться руками в ближайшее дерево, чтобы не упасть.

Ален тем временем расстилает на земле сброшенное ранее пончо и растерянно оглядывается в поисках еще чего-нибудь. До Катберта медленно, но все же доходит цель действий Алена, и он поневоле начинает злиться. Еще бы! Он уже готов кончить в штаны, а Ален задумал обустроить им гнездышко. Берт скорее умрет от разрыва сердца, чем от секса на холодной земле.

-Черт, Ален, ты бы еще за одеялом сбегал! Или Роланда разбудил, чтобы он пошел погулять, пока мы с тобой решаем довольно остро вставший вопрос!

Катберт удивлен, насколько глухо и хрипло звучит его собственный голос, словно из-под воды. Ален бросает на него быстрый взгляд и бурчит себе под нос:

-Таоиниит.

-Чего?

-Так он и не спит.

Катберт так усиленно хлопает ресницами, что они становятся похожи на крылья свихнувшейся бабочки. Ален начинает расстегивать пуговицы на рубашке, но пальцы не слушаются, и он только безрезультатно  теребит крошечные кружочки.

-Ну, Берт, ну не смотри ты на меня так! Наверно, Роланд проснулся, увидел, что нас нет, и пошел искать…

Кажется, что сердце все-таки разорвалось на две части, и одна бьется где-то на уровне переносицы, застилая глаза красной пеленой, а другая долбится о грудную клетку, точно пьяница в двери трактира. Катберт замечает смущение и огорчение Алена и чувствует, как растет и заполняет его то, что совсем недавно казалось чуждым и глупым - нежность, желание покрыть поцелуями лицо любимого человека, чтобы разгладить морщинки на лбу, заставить губы растянуться в улыбке и прошептать его, Катберта, имя… Он злится на себя: за невнимательность, за то, что не заметил Роланда, поглощенный мыслями об Алене.

Берт с трудом отлепляется от ствола и подходит к Алену, мягко отводит его непослушные руки и сам принимается за борьбу с пуговицами. Несмотря на то, что его всего трясет, движения ловкие и точные. Зная, как чутко Ален относится к чужим чувствам, говорить начинает только тогда, когда изгоняет из голоса все язвительные и недовольные нотки:

-Значит, он был здесь и видел нас, да?

-Да. Я решил, что если уж сегодня мы узнали про него и Сюзан, то и он имеет право знать про нас. Может, это судьба? Прости, что не спросил твоего мнения, но…

Пальцы, уже расправившиеся с рубашкой, легли на губы Алена.

-Тихо, Ален Джонс. Ты или молчишь, или говоришь ерунду. Мы оба знаем, что ты поступил правильно. Тайны в нашем ка-тете принесут лишь беды. И нечего тут больше обсуждать. Сегодня я хочу от тебя не разговоров, а чего-то  более…

Короткий смешок и красноречивый взгляд на расстеленное пончо.

-…приземленного.

Со звонким смехом Катберт опускается на траву, увлекая за собой Алена. Вот только им обоим кажется, что они не падают вниз, а летят вверх - туда, где в стеклянной темноте повисла Луна.

 Про Роланда этой ночью еще долго не вспоминали. Как и про все остальное.

 

* * *

Существовало лишь секундное замешательство, когда пальцы Алена замерли на щеке Катберта, будто он боялся двинуться дальше без разрешения, а Берт вместо ответа подался вперед, запустил пальцы в светлые волосы юноши и притянул к себе. И все страхи и сомнения остались позади.

Только сильные руки, скользящие по телу Берта, помогая освобождаться от одежды, и тепло ладоней, приносящее ощущение спокойствия и правильности. Если так хорошо, просто не может быть что-то постыдное. А если и есть - черт с ним!

Катберт буквально задыхается от нахлынувшего счастья, царапает плечи Алена, стараясь прижаться еще ближе, еще ближе к любимому, стать сердцем в этом теле, кровью в венах, раскрытой книгой лечь в ласковые руки. Он что-то шепчет, что-то сентиментальное и глупое, но не может заставить себя заткнуться, иначе просто умрет от переполняющих его эмоций.

-Ален… Ну пожалуйста… Я так тебя…

Ален замирает и некоторое время смотрит на Берта тяжелым затуманенным взглядом, потом по губам скользит робкая, восхищенная улыбка.

-Ты такой… такой худой.

Катберту хочется смеяться и плакать одновременно. Улыбка делает Алена красивым, настолько красивым, что даже смотреть больно - как на яркое солнце.

-Стройный, Ален… Неважно. Все комплименты… потом, ладно? Если это был… комплимент…

Говорит Катберт, и впервые за недолгую, но насыщенную жизнь слова даются ему с трудом.

Говорит Катберт и переворачивается на живот, бросив последний взгляд из-под полуопущенных ресниц.

Катберт не кричит, как в первый раз в Гилеаде, а только выдыхает через стиснутые зубы, прикрыв глаза, когда его на секунду пронзает боль. Чувствует обжигающее дыхание чуть ниже шеи, и Ален, успокаивая,  целует его в ямку между выпирающими лопатками на худой спине, сдерживаясь, не двигаясь, давая время привыкнуть к новым ощущениям. Но Катберт, не обращая внимания на непроизвольные слезы, появившиеся в уголках глаз, сам дергается навстречу, опираясь на ладони. Ален одной рукой снизу поддерживает Берта, обхватив узкую грудь, и ему кажется, что сердце его чуда с каштановыми волосами бешено колотится прямо в его пальцах, и от этого непередаваемого ощущения хочется умереть. Ведь на самом деле, чтобы ни говорил Роланд, жить, а тем более умирать стоит только ради таких вещей. Еле уловимая улыбка, понятная лишь тебе одному, скользнувшая по тонким губам во время трепки, периодически устраиваемой отцами; торопливое объятие в гулкой тишине коридоров; сплетение пальцев под столом во время часто организуемых в Гилеаде ужинов (если их усаживали рядом) - инициатором этих безумств был, конечно же, Берт, но Алену они приносили удовольствие и за это он готов был отдать жизнь. Не за власть или деньги, а за мальчика, который любит его настолько, что позволяет…

Боль уже прошла, уступив место острому наслаждению. Ночной ветерок приятно холодит влажные тела, а Катберт ясно осознает, что боится всего двух вещей: быть изгнанным на Запад и потерять Алена. А все остальное неважно.

Они двигаются, как одно целое, слившись не только телами, но и мыслями, чувствами, ощущениями. И когда Ален напрягается, уткнувшись носом в затылок партнера, Катберт и сам на грани.

Потом они оба расслабляются и без сил валятся в траву, так и не разжимая объятий, спина Катберта прижата к груди Алена, широкие ладони на узкой груди. Берт переплетает свои пальцы с пальцами Алена и понимает, что это, возможно, лучший момент в его жизни. По крайней мере,  юноша точно не хочет, чтобы он заканчивался.

-Берт…

Шепот у самого уха. Не дожидаясь продолжения, Катберт выпаливает:

-Ален, учти: если ты скажешь, что любишь меня, я разревусь как девчонка после потери девственности. Подумай хорошенько, нужна ли тебе моя истерика?

Берт затылком чувствует, как Ален улыбается, уткнувшись в его плечо.

-Ну ладно, не скажу. Надеюсь, ты сам это знаешь. Пойду схожу за одеялом: ты до сих пор дрожишь, словно в лихорадке. Холодно?

-Чуть-чуть. Попозже сходишь. Хочу послушать твое пыхтение над своим ухом еще немного: оно меня удивительным образом успокаивает. К тому же  я даже представить не могу, когда мы сможем побыть вместе в следующий раз. И вообще, будет ли этот следующий раз.

Ален напрягается и непроизвольно, не отдавая себе отчета в действиях, сильнее сжимает Берта в объятиях.

-В смысле?

-Ну как? Нас могут убить.

-Ох, Берт, ты иногда такую ерунду говоришь.

-Знаешь, это мое умение нам еще пригодится. Потому что лично я не представляю, как разумно объяснить сэю Кристоферу Джонсу, почему его сын Ален спит со мной.

Ален вдруг отстраняется, переворачивает Катберта на спину и заглядывает в глаза.

-Берт, мы не будем ничего объяснять, слышишь? Мы все скажем им и не будем ничего объяснять. Я уверен, правда на нашей стороне, а она не нуждается в защите. Я хочу быть с тобой.

Катберт поражен. Он даже и не рассматривал такого варианта, а придумывал какие-то нелепые объяснения, оправдания… А все, оказывается, так просто… Катберт улыбается самой теплой улыбкой, на которую способен.

-Ты прав, Ален Джонс, тысячу раз прав. А теперь иди за одеялом, иначе рискуешь связать свою жизнь с хладным трупом.

 

* * *

Они отходили, отступали, бежали, оставляя за собой трупы на дороге. Слишком мало изначально - а сейчас и подавно, после схватки, продолжавшейся почти день, осталось не более пятнадцати стрелков. Против десятков, возможно, сотен людей Алого Короля. Но они будут биться до конца, не из-за легендарной храбрости потомков Эльда (вернее, не только поэтому) - просто остановиться уже невозможно. Это восхитительно, это прекрасно, это возбуждает сильнее прелестей красотки, и горечь обреченности лишь прибавляет сил: хочется продлить сладкую агонию борьбы как можно больше. Роланд скачет, пригнувшись к гриве лошади, иногда резко выпрямляясь и оборачиваясь назад, чтобы выстрелить. Это длится, как ему кажется, целую вечность и в то же время всего несколько мгновений, револьверы стали частью тела, и он потерял счет убитым, помнит только, что менял патроны только два или три раза.

-Жалкие ублюдки! Ну давайте же, собаки, покажите, на что способны! Трусливые дерьмоеды!

Роланд поворачивает голову и видит Катберта: тонкого, изящного, еще более стремительного и ловкого, чем обычно. Слишком юного душой, чтобы привыкнуть к жестокости битв и контролировать дурман настоящей борьбы. Слишком жизнелюбивого, чтобы убивать хладнокровно и расчетливо. Слишком честного перед собой и окружающими, чтобы не бояться. Потому он и разжигает и без того невыносимую ненависть врагов, злит и их, и себя - но не может сосредоточиться. Роланд старается перекричать шум:

-Катберт, успокойся!

Но тот едва удостаивает его взгляда, едко усмехается и принимается орать еще громче, задыхаясь от бешеной скачки:

-Подлые прихвостни! Горите в аду, ГОРИТЕ В АДУ!

Им удается уйти, пускай ненадолго, но оттянуть неизбежный финал, выхватить шанс подготовиться к развязке. Скрываются на склоне холма, заведя лошадей в самую глубь, сами залегают в неглубокие овраги. Какие-никакие, а все-таки укрепления. Остается только ждать. Дальше уходить нет смысла: на вершине их просто окружат и уничтожат.

Роланд слышит хриплый смех, больше похожий на воронье карканье, и с трудом верит, что эти ужасные звуки издает Катберт. От его друга веет безумием, стрелок хватает его за костлявые плечи и хорошенько встряхивает:

-Прекрати, Берт. Успокойся.

-Отстань, Роланд. Разве ты не видишь, что мы ошиблись, смертельно ошиблись? Но они ошиблись еще сильнее: мы ведь будем убивать до собственного последнего вздоха, потому что нам это НРАВИТСЯ! Не смотри на меня так, дело стрелка - свинец, и это нормально, это наша жизнь, только сейчас мы занимаемся тем, для чего рождены. Я смеюсь над тупицами, которые думают, что стрелки боятся смерти. Стрелки боятся лишь того, что, умерев, не смогут снова ощутить себя живыми в следующей битве. И если уж нам суждено сойти в пустошь в конце тропы именно сегодня, я хочу взять от этой бесполезной борьбы все.

Роланд изумлен и даже немного напуган: он никогда не видел лучшего друга таким. Бледное лицо, только на скулах и щеках горят красные пятна, усмешка кривит красивый рот в отвратительной безжалостной гримасе, а в глазах, прекрасных темных глазах, полыхает ненависть. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу, на рубашке (еще одной белоснежной шелковой рубашке) грязь и кровь тех, кто осмелился подъехать слишком близко. Пальцы сомкнуты на рогатке, кошель со стальными шариками расстегнут, чтобы Берт в любой момент мог начать стрельбу.

Темнеет быстро, стрелки ждут. Катберт рядом с Роландом дышит тяжело и часто, в сумерках мелькает только оскал жемчужно белых зубов. Глаза его закрыты, но стрелок видит, как дрожат закрытые веки. Катберт Оллгуд ждет, как и все.

Внезапно напряженную тишину нарушает топот копыт, крики, стрельба. Роланд и Катберт вскакивают, в вязкой темноте нельзя разглядеть, что происходит. Они лишь понимают, что враги начали атаку, дождавшись ночи.

Берт натягивает резинку своей рогатки, похожей на детскую игрушку, прикрыв один глаз. В темноте точность от зрения не зависит, все равно приходится ориентироваться на звук, но привычка берет свое. Самодовольная улыбка на тонких губах: Катберт уверен в своей меткости.

-Берт! Роланд! Нас предали!

Сердце узнает голос Алена, но на секунду раньше Катберт резко отпускает стальной шарик, в тот же момент Роланд нажимает на курки. Всадник падает, лошадь, освободившись от седока, несется куда-то в сторону.

Роланд, уже осознав, какую страшную вещь они только что совершили, с ужасом оглядывается на Катберта. Тот стоит, хватая ртом воздух, бледный, губы дрожат. От заносчивости и самоуверенности ничего не осталось: теперь он похож на маленького мальчика, оставленного в темной комнате наедине со своими страхами.

-Ален…

Шепчет Катберт, не веря до конца в произошедшее.

Шепчет Катберт и бросается вперед, поскальзывается в грязи, но все равно спешит к распростертому телу.

Это были восхитительные выстрелы, Корт был бы доволен: одна пуля Роланд попала в сердце, другая - в руку, как и задумывалось, чтобы выбить у противника оружие, если бы оно было. Стальной шарик Катберта пробил артерию на шее, поэтому буквально все поблизости залито кровью.

Берт сидит на земле, жалкий, неузнаваемый в своем горе, уложив голову Алена на свои колени, перебирает  слипшиеся от крови светлые волосы.

 

-Роланд, ведь так быстро не умирают, правда?

Конечно, нет. Обычно нет. Мало кто может нанести удар так точно, чтобы оборвать жизнь противника немедленно - это слишком тонкое искусство, доступное лишь стрелкам. Роланду и Катберту.

Наверное, Ален успел понять, кто нанес смертельные для него удары. От руки неумелых умирать тяжело, его же смерть была легкой, если не считать того, что пришла от друзей.

Катберт не замечает своих слез, целует бледное, осунувшееся лицо мертвого любимого, Роланд с трудом разбирает его шепот:

-Ален, скотина… Ну зачем же ты так на самом-то деле, а? Ну что мне теперь…

Роланд тоже не знает, что теперь. Он сжимает дымящиеся револьверы и молча наблюдает сквозь пелену слез за своими друзьями. Не может такого быть, просто не может. Это ужасно… глупо. Глупо, нелепо и невыносимо. Ален, ты же должен был привезти подмогу, ты же мог спасти нас всех, ты же мог остаться в безопасности и помочь нам… Зачем, дружище? Хотя, конечно, понятно, зачем, а вернее, ЗА КЕМ, ты вернулся. Ты не хотел отсиживаться там, зная, что Катберт в опасности. Но это не помогло никому. Чего ты добился, Ален? Слышишь ли ты слова, которые шепчет тебе Катберт, прижавшись дрожащими губами к уху? Видишь ли мертвыми глазами его боль и отчаяние, как слезы солью выедают его глаза - глаза, которые ты любил? Понимаешь ли, стоя на той стороне тропы, что для нашего Берта, балаболки Берта, как мы его называли, понимаешь ли ты, что для него уже все кончено? Зачем, Ален, зачем…

Берт в последний раз целует Алена в лоб, аккуратно опускает его голову на землю и поднимается. Только когда Роланд встречает его взгляд, стрелок понимает, что безумие захватило Берта лишь сейчас: это взгляд человека, которому уже нечего терять.

Узкобедрый юноша с каштановыми волосами, дикими сверкающими глазами на измазанном кровью бледном лице вскидывает вверх руку с рогаткой и, обернувшись к остальным стрелкам, кричит, срывая голос:

-Хайл! Ко мне! Пленных не брать!

Роланд присоединяется к кличу. Бой на Иерихонском холме начался.

 

* * *

До свиданья, малыш,

Я упал, а ты летишь,

Ну и ладно улетай -

В рай.

 

Ничего-ничего,  мы увидимся еще,

Я и сам, я и сам,

Назло врагам

Буду там.

 

Агата Кристи «Я буду там»




-На главную страницу- -В слэш по фильмам и книгам-