Пророк, огонь и роза

Книга 1. Ищущие

Часть 3. Суд и маскарад. Глава 13

О том, что случилось с её братом, Иннин узнала утром следующего дня.

— Он пытался совершить самоубийство, — сообщила Даран. — К сожалению, неудачно.

Иннин до того рассвирепела, что готова была влепить ей пощёчину за эти слова, однако сдержалась и вместо этого кинулась прочь из зала.

— Куда ты собралась? — неслись ей вдогонку слова учительницы. — Ему уже не требуется помощь, его жизни ничто не угрожает.

«А вот ему я точно влеплю пощёчину, — яростно думала Иннин, сидя в экипаже. — Он ещё вспомнит, что такое старшая сестра!»

Она ворвалась, поймала за руку одну из служанок.

— Где он?!

Её провели наверх.

Брат лежал в постели, закутанный во множество покрывал, обескровленный и неподвижный. Не спал.

— Восемь лет терпел, а тут вдруг не выдержал? — осведомилась Иннин, с силой захлопнув дверь. — Так, значит, да?

Она подошла к постели ближе.

Хайнэ не повернулся в её сторону — продолжал глядеть остановившимся, потухшим взглядом куда-то в потолок.

— Конечно, ты даже не посмотришь на меня, — сказала Иннин, сложив руки на груди. — Плохая, злая сестра! Не жалеет несчастного, разговаривает с ним так грубо! Только знаешь что? — она наклонилась над Хайнэ, схватила его за плечи и прожгла взглядом. — Я не собираюсь тебя жалеть! Ясно?

Брат, наконец, зашевелился.

— Пусти, — безразлично сказал он. — Мы давно уже не брат и сестра, какое тебе до меня дело.

— Не брат и сестра? — повторила Иннин, садясь рядом с ним на постель. — Нет, ты заблуждаешься. Это мою кровь ты вчера пролил, мои руки исполосовал ножом!

Она схватила его руку, задрала рукав и с силой стиснула перебинтованное запястье, так что на лице у Хайнэ появилась гримаса боли, но это было лучше, чем видеть на нём усталость и равнодушие.

— Мы близнецы, ты понимаешь, что это значит? — продолжила Иннин, схватив брата второй рукой за лицо и не позволяя ему уклониться от её взгляда. — Изначально мы были одним. Я и сейчас ощущаю тебя так, своей частью, своей плотью, своей половиной!

Она добилась своего: на лице брата, наконец, проскользнуло какое-то подобие живой эмоции.

— Ты никогда мне этого не говорила, — пробормотал Хайнэ, закрыв глаза.

— А вот теперь говорю!

— Ну и зачем тебе такая плоть, обезображенная, уродливая, больная? — едва слышно спросил брат. — Не лучше было бы отсечь её от себя раз и навсегда и забыть о ней, как будто никогда и не было?

— А что я, по-твоему, пыталась сделать все эти восемь лет?! — закричала Иннин. — Вот только твоё уродство здесь не причём! Больше того, не смей называть моё тело уродливым, не смей калечить его, резать, причинять ему боль, и только попробуй его убить! Мне всё равно, какой ты! Ты мой брат, я тебя люблю!

Хайнэ судорожно вздохнул, и по щеке его медленно поползла слеза.

Иннин и саму душили слёзы; она наклонилась ещё ниже, чтобы скрыть их, и, уткнувшись брату в плечо, сдавила его в объятиях.

Так она сидела несколько минут, а потом почувствовала, как Хайнэ поднял руку и слабо, осторожно обнял её в ответ.

— Дело было не только в болезни, — прошептал он ещё какое-то время спустя. — Я полюбил девушку, а Хатори с ней переспал. Я не смог этого вынести.

Иннин вздрогнула.

Слова эти оказались болезненными, точно удар в самое сердце, хотя для этого не было никаких причин — ну и что, что Хатори с кем-то там переспал? Он не муж ей и не любовник. Хотя когда-то предлагал им стать.

«Он просто спит со всеми подряд, — подумала она. — Раз даже мне это предложил после первой встречи. Бывают такие люди. Мне нет до него дела».

— И кто… эта девушка? — помедлив, спросила Иннин, из всех сил стараясь, чтобы голос был ровным, однако тут же быстро добавила: — Впрочем, не важно. Какая разница. Послушай, я понимаю, что ты чувствуешь, но ведь такое случается сплошь и рядом. Случается со всеми. Твоя болезнь здесь не причём.

— Я не могу и не смогу дать ни одной девушке того, что ей нужно, — проговорил брат едва слышно. — Ни удовольствия, ни детей.

— Я тоже, — сказала Иннин. — Я тоже никогда и никому не смогу этого дать. Ты предлагаешь и мне наложить на себя руки?

Хайнэ поднял на неё глаза и какое-то время смотрел внимательным, печальным взглядом.

— Да, наверное, ты права, — согласился он, наконец. — Мы и в самом деле две части одного целого. Наши пути так похожи…

— И поэтому не смей повторять то, что ты сделал вчера! — потребовала Иннин. — Обещаешь?

— Обещаю, — тихо сказал брат.

Выйдя от него, Иннин спустилась вниз и хотела было уже выйти во двор, как вдруг заметила присутствие в комнате ещё одного человека. Хатори сидел в кресле, подперев низко опущённую голову обеими руками, и длинные огненно-рыжие пряди, падавшие ему на колени, казались настолько же потускневшими, насколько убитым выглядел он сам.

Иннин никогда ещё не видела его таким.

Впрочем, видела-то она его всего лишь два раза, не считая знакомства восемь лет назад… но что-то подсказывало ей, что это нетипичное для него состояние, что он редко может приходить в настолько неприкрытое отчаяние. Точнее, никогда. 

В ней всё-таки всколыхнулась жалость.

— С ним уже всё в порядке, — сказала она, подходя ближе. — Он быстро оправится, и физически, и морально. Каким бы он не выглядел, он всё-таки Санья. Эта кровь придаст ему силы, вот увидишь.

Хатори поднял голову.

— Это я виноват, — сказал он, глядя куда-то сквозь Иннин.

«А, теперь ты сожалеешь. Ну что ж, раскаяние — это хорошо», — злорадно подумала она и тут же устыдилась этой мысли: она ведь не знает, как всё произошло на самом деле. Может быть, Хатори и знать не знал о том, что ложился в постель с девушкой, в которую влюблён его брат. С Хайнэ бы сталось ни одной живой душе не рассказать о своих чувствах… и в этом он тоже похож на свою сестру.

— Я не видел, что ему плохо. Не понял, что он собирается сделать. До сих пор не понимаю. Почему. Почему?

Последнее слово Хатори повторил два раза, и во второй раз это был вопрос, предназначавшийся Иннин вместе с пронзительным, яростным взглядом кроваво-красных глаз. Увидь Иннин такой взгляд у незнакомого человека — она, пожалуй, испугалась бы за свою жизнь, но сейчас она понимала, что эта ярость направлена не на неё. Наверное, Хатори направлял её на себя самого.

На мгновение Иннин замерла.

Она была уверена, что Хайнэ никогда не простит ей, если она выдаст его тайну, но…

— Он был очень сильно влюблён, — сказала она, отведя взгляд.

И решила, что больше ничего не добавит. Если Хатори догадается сам, то догадается, нет — так нет.

Он больше ничего не спросил.

— Спасибо, — сказал ровным голосом. — Я так и думал, что ты понимаешь его лучше.

Иннин подумала, что просить его о том, чтобы он не говорил Хайнэ об этом разговоре, не нужно — он не сделает этого и так.

Она вышла из дома, не прощаясь — вероятно, привычка Хатори оказалась заразительной — и сошла с крыльца ровно в тот момент, когда ворота распахнули для нового экипажа. Иннин сама не успела понять, зачем это делает, однако ноги её как будто сами собой шагнули в сторону; она проскользнула за угол дома и замерла, не дыша.

Из экипажа вышла Марик Фурасаку и остановилась перед крыльцом, почему-то не заходя в дом.

Иннин слышала, как она заговорила с прислугой, как с беспокойством спрашивала о Хайнэ — до неё донеслись какие-то слухи, что к нему среди ночи срочно приезжали лекари и жрицы, что случилось, неужели приступ болезни?

— Да, именно так, — ровным голосом отвечала служанка: очевидно, в доме решили не распространяться об истинной причине недомогания Хайнэ. — Но теперь уже всё в порядке.

Марик замолчала так же внезапно, как и начала разговор. А мгновение спустя спросила: может ли она увидеться с господином Санья?

— Боюсь, он всё ещё немного нездоров, — смутилась служанка, однако потом вдруг что-то — может быть, взгляд Марик — заставило её уточнить: — Вы ведь имеете в виду господина Хайнэ?

— Нет, господина… — Марик почему-то замешкалась. — Хатори.

«Неужели?! — Сердце у Иннин болезненно сжалось. — Не может быть».

Но в глубине души она уже знала, что это правда.

Она прислонилась к стене, не отрывая взгляда от Марик, и несколько минут спустя увидела, как Хатори, выйдя из дома, спрыгнул с крыльца и лёгким, пружинистым шагом подошёл к гостье. Иннин успела увидеть выражение его лица — решительное и хмурое и, в то же время, как показалось ей, полное какой-то горечи.

Ветер в этот момент подул в другую сторону, и она не услышала начало разговора — только фразу, которую Хатори сказал в ответ на какой-то вопрос Марик.

— Да, госпожа, — сказал он. — Берите в мужья одного только Хайнэ. Это он — тот, кого вы любите. Он — Энсенте Халия, и он писал вам все те письма.

Иннин мало что поняла из этих слов, но открытие, что брат и есть тот известный писатель, автор непристойных романов, потрясло её.

Едва успев прийти в себя от изумления, она снова обратила взгляд к Марик.

Та смотрела на Хатори, заметно побледнев.

— Тогда зачем же…

— Не спрашивайте, — перебил её он. — Забудьте об этом, как будто ничего не было. Не я — автор тех писем. Думаю, вы и сами могли бы догадаться. Хайнэ даже в устной речи выражается намного более вежливо и изысканно, чем я. Что же касается речи письменной, то я за всю жизнь не написал послания длиннее пяти строчек.

Долгое время Марик молчала. А потом заговорила, и голос её слегка дрожал.

— Если я скажу, что… то, что вы сказали, ничего не меняет в моих чувствах к вам…

— То мой ответ от этого тоже не изменится, — закончил за неё Хатори твёрдым голосом. — Простите меня, госпожа. Знаю, что поступил с вами плохо, но я уже говорил вам однажды, что для меня в этом мире существуют только несколько человек. На остальных мне наплевать. Теперь вы видите, что я из себя представляю на самом деле, и, надеюсь, не станете слишком огорчаться.

Марик опустила голову, безуспешно силясь скрыть свои чувства, и на мгновение Иннин даже стало её жалко — она никогда не видела её такой.

Но мгновение это продлилось недолго. Минуту спустя Марик сумела совладать с собой и вновь гордо выпрямила спину, и даже смогла улыбнуться.

— Не могу сказать, что я совсем ни о чём не догадывалась, — сказала она. — Изначально я предполагала, что это или он, или вы, но… предпочла поверить во второе. Что ж, я всегда знала, что попытки пойти на поводу у собственных мечтаний заканчиваются крахом, и лишний раз получила подтверждение. Не беспокойтесь, я справлюсь с этим. У меня всё будет хорошо. Позаботьтесь о Хайнэ… я не хочу, чтобы он страдал от всей этой ситуации, а сама, боюсь, вряд ли смогу что-то для него сделать. Думаю, что мы не должны с ним больше видеться. Так будет лучше. Честнее. Попрощайтесь с ним от меня, скажите, что я желаю ему всяческих успехов, выздоровления… и что я действительно считаю Энсенте Халию хорошим писателем.

Улыбнувшись, Марик легко пожала руку Хатори, развернулась к нему спиной и пошла к экипажу.

Хатори больше не мог видеть её лица, а вот Иннин видела, и это было печальное зрелище, печальное, однако заслуживающее уважения — широкая улыбка на залитом слезами лице.

Когда за выехавшим со двора экипажем закрылись ворота, Иннин вышла из своего укрытия. Бросив взгляд наверх, она успела увидеть, как в окне второго этажа мелькнула чья-то бледная тень, и вслед за этим снова плотно сомкнулись занавеси — очевидно, Хайнэ так же, как и она, тайно наблюдал за произошедшей сценой.

Хатори стоял посреди двора и глядел вслед исчезнувшему в воротах экипажу.

— Ты любил её? — спросила Иннин, подойдя ближе.

— Нет, — ответил он, не выразив ни малейшего удивления тем, что она ещё не уехала и, более того, так неприлично поступила, подслушав их разговор.

Иннин почувствовала неимоверное облегчение. И, несмотря на это, сказала:

— Жаль. Если бы любил, это было бы благородно.

Он молчал; яркое полуденное солнце заливало двор слепящим светом, и золотистые листья деревьев, качавшиеся в таком же золотистом мареве, казались какими-то призрачными, нереальными.

— Зачем ты предложил ей взять Хайнэ в мужья? — спросила Иннин, чтобы не затягивать молчание. — Любому понятно, что она этого не сделает.

— Если любит его, то сделает, — возразил Хатори. — А если нет…

— О, богиня! — воскликнула Иннин, не зная, что ей делать: то ли досадовать, то ли смеяться, то ли плакать оттого, что для него всё так просто. — Сколько тебе лет?

— Не знаю, — сказал он и наконец-то повернулся к ней. — Пойдём, погуляем?

И она почему-то согласилась — точнее, просто пошла за ним.

Он провёл её какими-то незнакомыми переулками к стене высокого дома, подпрыгнув, вскарабкался наверх и протянул ей руку уже с чужого балкона.

— Не надо, — усмехнулась Иннин. — В детстве мы излазили с Хайнэ все возможные стены в нашем поместье. Я ещё помню, как это делается.

И оправдала свои слова, хотя в глубине души боялась, что не сумеет этого сделать и упадёт в грязь лицом — и в прямом, и в переносном смысле.

На крыше было пустынно, солнечно и красиво.

Иннин улеглась прямо на неё, почувствовала спиной тепло от нагретой солнцем черепицы, увидела прямо над собой лёгкие белоснежные облака, неторопливо плывущие в бездонной голубизне.

Где-то внизу осень вступала в свои права, одевая сады в багрянец и пурпур, а здесь, высоко над землей, казалось, не существовало никаких времён года. И даже дня и ночи не существовало — только золото солнца, белизна облаков и бесконечная лазурь неба. И, изредка, крики птиц.

Хатори сидел на коньке крыши рядом с ней и смотрел, улыбаясь, в небо.

Прикрыв лицо ладонью от солнца, Иннин скосила взгляд и заскользила глазами по его залитому солнцем лицу, по золотившимся на ярком свете волосам и по таким же рыжим ресницам, обрамлявшим длинные, слегка прищуренные глаза.

Он придвинулся ещё ближе к ней, так что Иннин ощутила плечом тепло его бедра, однако не стала отодвигаться, точно леность облаков, неторопливо совершающих свой извечный путь, вдруг передалась и ей.

— Знаешь, чего я хочу? — вдруг спросил Хатори, наклонившись над ней. — Я хотел бы забрать тебя и Хайнэ и поехать путешествовать. Объездить все провинции Астаниса, побывать на Севере, и на Юге, и на Востоке, а больше всего на Западе — там, где море. Не быть привязанным ни к чему. Ни к дому, ни к обществу, ни к традициям. Находить каждый день что-то новое и показывать это тебе и ему. Встречать рассвет на вершине дерева, готовить еду из собственноручно собранных фруктов и овощей.

Иннин изо всех сил старалась не поддаваться искушению поверить, что и она тоже хочет этого.

— Почему я? — спросила она, взывая к его здравому смыслу. — Ладно Хайнэ, ты провёл рядом с ним восемь лет. Но я? Мы виделись три раза в жизни. Сегодня четвёртый.

— Не знаю, — сказал Хатори и, помолчав, добавил: — Помнишь, я рассказывал тебе про встречу с жрицей, или волшебницей, не знаю, кто она? Она развлекалась, насылая на меня иллюзии, но благодаря одной из них я понял, что ты и Хайнэ — это самое дорогое, что у меня есть. Хайнэ я чуть было не потерял. Я не хочу потерять и тебя тоже.

— Не беспокойся, что бы ни случилось, я никогда не попытаюсь наложить на себя руки, — пробормотала Иннин, пытаясь уклониться от его взгляда. — А в остальном смысле этого слова я уже давным-давно потеряна. Для всех.

— Почему? — настаивал Хатори. — Что тебе угрожает, если ты уйдёшь из дворца и вернёшься к своей семье? Смертная казнь?

Иннин молчала.

Смертная казнь ей не грозила — вплоть до момента второго посвящения она имела право переменить своё решение и отказаться от выбранного пути. И всё. Всё закончится — нападки Даран, глупость Латены, надоевшие церемонии, невозможность проявлять свои чувства, необходимость притворяться.

А что дальше?

Они и правда могли бы уехать. Взять с собой Хайнэ, которого они оба любят, и заботиться о нём вдвоём, позабыв обо всех остальных.

— Замолчи, — сказала Иннин, закрыв глаза, которые нестерпимо жгло. — Ты не понимаешь. Это то, о чём я мечтала с детства.

— Но разве ты счастлива?

— Замолчи! — повторила она, и голос, к её собственному отчаянию, всё-таки начал дрожать. — Ты разве не видишь, что твои слова делают мне больно?! Я всё равно не откажусь от своего пути, так хоть не делай его ещё более мучительным!

Хатори замолчал.

— Хорошо, — сказал он несколько минут спустя и улёгся на крышу рядом с ней. — Хорошо, давай любоваться небом.

Иннин глубоко вздохнула и поддалась соблазну — положила голову ему на плечо. Сколько времени она не чувствовала рядом ничьего тепла, не обнимала никого, не лежала ни в чьих объятиях — вот так. Да, собственно, никогда…

Хатори обнял её, однако, хвала Богине, не пошёл дальше. Не попытался поцеловать, или пробраться рукой под одежду, или придвинуться ещё ближе — если бы он это сделал, она бы его убила.

Но при этом, возможно, было бы меньше больно.

На обратном пути Иннин зашла в книжную лавку и скупила все книги Энсенте Халии, которые там были. А потом тряслась в экипаже и читала под стук колёс описания любовных ласк — отчаянные и исступлённые, полные то нежности, то безумной страсти — и то, во что превратился её брат за восемь лет одиночества, становилось ей всё более и более ясным.

«Великая Богиня, да он же мечтает об этом больше всего в жизни, — думала Иннин, и губы её кривились от душевной муки. — А я? Я, получается, тоже? Мы ведь с ним похожи, только он привык проявлять свои чувства, по крайней мере, наедине с собой, а я стараюсь задавить их, убедить себя, что ничего и не чувствую. Что же, значит, и я мечтаю в жизни только об этом? Но Хайнэ сама судьба отказала в возможности исполнения его желаний, а я…»

Она вернулась во дворец, отворила двери Храма и прошла к статуе Богини Аларес.

Вспомнила, как в детстве грезила наяву о прекрасной женщине с золотыми волосами и острым карающим мечом, суровой и величественной, уничтожающей своим взглядом целые народы и зачинающей новые миры. Творительнице, жизнедательнице, повелительнице стихий — это и было её детское представление о Великой Богине.

Но с тех пор прошло много времени, и мечты уступили место необходимым церемониям, которые, казалось бы, должны были приближать к Богине, а на деле отдаляли от неё ещё больше.

Иннин не помнила, когда обращалась к ней вот так, с искренними словами, идущими из глубины души.  

«Ну дай же мне какой-нибудь знак, что я на верном пути, — взмолилась она и сползла на колени, обхватив ноги статуи. — Что я гублю свою жизнь не зря!..»

Но статуя молчала, и весь Храм молчал.

 

***

Жрицы, которые приезжали к Хайнэ, чтобы спасти его от смерти от кровопотери, оставили ему бутылек со снадобьем — баснословно дорогим «Средством Забвения», которое позволило ему провести трое суток в блаженном сомнамбулическом состоянии.

Он лежал в постели, изредка вставал с неё, чтобы пройтись по комнате, сидел в саду, подставляя лицо тёплому солнцу, ел, читал, спал и ничего не чувствовал.

Точнее, почти ничего — ощущения доходили до него, как сквозь толстый слой ваты, разбавленными и растерявшими по пути большую часть своей силы.

Хайнэ было немного больно от слов Иннин, немного больно увидеть Марик во дворе, разговаривающей с Хатори, немного неприятно слушать увещевания матери, рыдающей у его постели и умоляющей его смириться с судьбой и волей Богини, но в целом довольно терпимо и, по большому счёту, всё равно. В каком-то роде это было настоящее счастье.

А потом Средство Забвения закончилось и достать новое было неоткуда — закон не позволял употреблять его в больших количествах, а незаконных путей его приобретения Хайнэ не знал.  

Не то чтобы он ощутил разницу слишком резко — он не впал в одну секунду в глубокое отчаяние, но как будто начал медленно отмерзать, и с каждым часом это становилось всё больнее.

Когда он ложился спать на третьи сутки, то ему всё ещё не было нестерпимо плохо, но он уже предчувствовал, что утро вернёт ему действительность во всём том объёме, который три дня назад заставил его взять в руки кинжал.

Проснулся он от того, что по комнате кто-то ходил.

Хайнэ приоткрыл глаза — почему-то не сразу, а помедлив, словно ему было, чего, или кого бояться — и тут же снова закрыл их, ошеломлённый.

Меньше всего на свете он ожидал увидеть в этой комнате отца, которого оставил в Арне наедине с его книгами и трактатами, и с которым на протяжении всех последних лет обменивался лишь пустыми, незначительными фразами, да и то лишь тогда, когда им изредка доводилось случайно столкнуться на просторах огромного поместья Санья.

Но это был отец. С извечной книжкой в руке, хмурый и раздражённый, но всё же он!

«Не может быть, — почти испуганно думал Хайнэ и не решался снова открыть глаза. — Неужели он узнал о том, что я пытался сделать, и приехал ко мне? Но когда я восемь лет назад заболел и мог умереть, ему было всё равно. Разве что-то изменилось?»

Наконец, он сделал над собой усилие и зашевелился на постели, показывая, что уже не спит.

— А, проснулся, — сказал Райко, сделав по комнате ещё несколько шагов и недовольно захлопнув книгу.

Голос у него был резкий и раздражённый, но что-то подсказывало Хайнэ, что это раздражение направлено не только и не столько против него; ну и потом, возможно, это было в чём-то лучше известного отцовского равнодушия.

— Да… — пробормотал Хайнэ, не зная, что сказать.

— Я тут почитал кое-что из ваших литературных новинок, — продолжил отец ещё более раздражённо. — Поразительно! За восемь лет не появилось абсолютно ничего, в чём можно было бы прочитать не то что страницу — один абзац! Я правильно делал, что не заказывал всё это время из столицы никаких новых книг. Бездарности… какие же они все бездарности, эти люди, называющие себя писателями. Никогда им не переплюнуть авторов древности! Им нечего сказать, всё, чем наполнены их книги — это глупые метафоры, пустые красивости и тайное любование собственным «талантом», за который я не дал бы ни одному из них и одной монеты!

Хайнэ волновало только одно: входит ли Энсенте Халия в число тех писателей, на которых столь яростно нападал сейчас его отец.

— И… например, какие новинки ты читал? — решился спросить он.

Отец назвал несколько имён; ни одно из них ни о чём не говорило Хайнэ, и Энсенте Халии среди них не было.

Впрочем, это было понятно: отец не считал его непристойные романы литературой вообще.

Разразившись ещё одной гневной тирадой относительно состояния дел в области литературы и искусства, Райко глубоко вздохнул, откинул волосы с лица и замолчал.

Вид у него был как у человека, который только что выдержал многочасовой яростный спор с трудным оппонентом и безмерно устал от этого, хотя Хайнэ не то что не спорил с ним — он вообще не произнёс ни слова.

Отец внезапно сделал пару шагов к постели и опустился на неё, нервно одёргивая одежду и поправляя волосы.

— Мать сказала, что не понимает, почему ты это сделал, — сказал он, не глядя в сторону Хайнэ. — Впрочем, что с неё взять? Мне всегда было не о чем с ней поговорить, всё, что она читала — это религиозные книжки. Как будто бы она может что-то понимать, кроме того, что как бы тебя ни била судьба, нужно только ниже склонить голову и лепетать слова благодарности за то, что всё не ещё хуже!

Хайнэ смотрел на него испуганными, округлившимися глазами.

Ему начало казаться, что отец жалеет его, что пытается таким своеобразным образом проявить нежность, которой никогда не проявлял, что почти готов обнять его или хотя бы взять за руку, и он не знал, чего боится больше — что тот сделает это или, наоборот, не сделает.

— Я хотел когда-то сделать то же самое, — сказал отец. — Но не решился. Иногда я об этом жалею.

На его бледных щеках разгорелся багровый, лихорадочный румянец, губы страдальчески искривились.

Он всё ещё был красив — несмотря на то, что отпустил бороду, что глаза его запали и потеряли блеск, что кожа иссохла от постоянных ночных бдений и недостатка света, а на лбу уже появились морщины.

Хайнэ вспомнил о том, что когда он появился на свет, его отцу было всего семнадцать лет, и что тот был вынужден сразу же уехать с женой в Арне — туда, где увяли его красота и молодость, а уму пришлось создать своего страдающего бессонницей двойника, в бесконечных спорах с которым и проводил свои дни и ночи Райко Санья.

Он закрыл глаза, чувствуя, как изнутри их жгут слёзы.

«Ну обними же меня, — мысленно просил он. — Хотя бы один раз… пожалуйста…»

Отец зашевелился рядом с ним.

Хайнэ вытащил из-под одеяла руку, чтобы облегчить отцу доступ к своему телу — это было единственное, что он решился сделать, не в силах проявить какую-то инициативу сам.

— Что это? — внезапно спросил Райко каким-то странным голосом. — Откуда ты это взял?

Хайнэ открыл глаза и увидел, что отец смотрит на кольцо, которое когда-то подарил  ему Хатори.

Всё то время, что он провёл во дворце, Хайнэ исправно прятал его под одеждой, хотя и не знал причины этой предосторожности, но здесь, дома, он снял его с цепочки и снова надел на палец.

— Мне это подарили, — растерянно сказал он.

Лицо отца искривилось.

Швырнув свою книгу на пол, он резко поднялся с кровати, бросился к дверям, распахнул их и с силой захлопнул, выскочив в коридор.

Хайнэ изумлённо смотрел ему вслед.

Несколько минут спустя до него донеслись яростные крики с первого этажа.

Он поспешно скатился с кровати и, не найдя свою трость, на четвереньках пополз к дверям. Тихо и осторожно приоткрыв их, он прислушался к словам отца.

— Как вы посмели?! — орал тот. — Как вы посмели побывать в доме у Ранко, забрать его вещи и принести их сюда? Как посмели отдать его кольцо Хайнэ?! Вы низкая, подлая, отвратительная женщина, я ненавидел вас всю жизнь и жалею, что не сказал вам об этом раньше, что не говорил вам этого каждый день за все годы этого нелепого, фальшивого, лицемерного брака, навязанного мне вашей матерью, чтобы скрыть следы постыдного преступления!

Мать отвечала ему-то, но голос её был едва слышным, и Хайнэ не мог разобрать её слов.

— И вы ещё посмели обвинять меня в равнодушии к Хайнэ?! — продолжал отец, и Хайнэ никогда ещё не слышал в его голосе столько бешенства, столько яростной страсти, столько отчаяния и столько ненависти. — Вы, которая воспользовалась моим отсутствием, чтобы побежать к Ранко в дом?! Ах, оставьте этот бред про предсказания жриц, я прекрасно знаю все ваши чувства и ненавижу, презираю вас за них…

Крики стихли — очевидно, Райко выскочил из дома так же, как до этого выскочил из комнаты сына.

Хайнэ осторожно прикрыл двери и пополз обратно.

Сердце у него бешено колотилось.

Следы постыдного преступления? Ранко? Тот самый, который держал его на руках вскоре после его рождения?..

Он снял кольцо с пальца и принялся внимательно его разглядывать. Да, так и есть — на внутренней стороне были мелко выгравированы инициалы «Р.С.»

Ранко Санья.

Хайнэ встрепенулся.

Если уж отец приехал в столицу, то должен был захватить с собой часть своей библиотеки — по-другому никогда не бывало — и, в частности, свой огромнейший труд по генеалогии и истории семьи Санья, над которым он работал, кажется, уже на протяжении лет десяти.

Добравшись до комнаты, в которой остановился Райко, Хайнэ и в самом деле нашёл книгу и принялся поспешно и лихорадочно перелистывать её, надеясь успеть до того момента, как отец вернётся. Однако отец не возвращался, и Хайнэ успел наспех пролистать книгу, а потом просмотреть её более внимательно, однако никаких упоминаний о Ранко Санье он не нашёл.

Он вернулся к себе, растерянный и измученный предположениями.

«Нужно спросить у Хатори, откуда он взял это кольцо», — подумал он, и по спине его пробежал холод от этой мысли.

Все эти дни он почти не общался с братом. То есть, тот, конечно, приходил, чтобы искупать его, отнести в сад и уложить в постель, но Хайнэ, во-первых, находился под действием Средства Забвения, а, во-вторых, сознательно убеждал себя в том, что это не Хатори сейчас с ним, а какой-то незнакомый слуга, который ничего для него не значит.

И который никогда не спал с Марик Фурасаку.

Эта мысль, которую Хайнэ вполне успешно гнал от себя на протяжении четырёх суток, вернулась, и ему показалось, что ему всадили нож в только начавшую заживать рану.

Он сполз на пол, корчась от боли.

Хатори появился через пару часов, и в этот раз Хайнэ не удалось забыть о том, что случилось, как он ни старался. Ему мучительно хотелось знать, чем закончилась та встреча Хатори с Марик, которую он видел из окна, однако он не мог заставить себя спросить об этом.

Что будет дальше? Они поженятся?  

Невидимая рана вновь открылась и начала кровоточить хуже прежнего.

— Что случилось? — спросил Хатори.

Хайнэ извивался в его руках, словно змея — прикосновения рук, которые трогали Марик, ласкали её, казались ему нестерпимыми.

— Ты никогда не сможешь мне этого забыть? — продолжил брат. — Это навсегда станет преградой между нами?

Хайнэ застыл, поражённый.

Как?! Он догадался?! Всё понял?

Хатори снял с него верхнюю накидку и, аккуратно свернув её, положил рядом с постелью.

— Что я могу сделать, чтобы ты об этом забыл? — спросил он. — Чтобы всё стало, как прежде?

Несколько минут Хайнэ молчал, не глядя на него.

Потом, преодолевая себя, осторожно придвинулся к Хатори и, закрыв глаза, положил голову ему на плечо. Сказать, что это было тяжело, значило ничего не сказать — на этот раз приходилось бороться не с обидой и не с ревностью, а с каким-то глубинным внутренним отторжением, и это было больно, как будто он совершал над собой какое-то неслыханное насилие.

«Что сделать, что, что, что?! — крутилось в его голове. — Если бы я знал сам!..»

— Дай мне мою книгу, — наконец, выдохнул он.

Когда учение Милосердного оказалось в его руках, Хайнэ снова перечитал отрывок про невинность и чистоту, и на мгновение ему стало легче.

— Он говорит о том, что у женщины должен быть только один муж, — проговорил он. — А у мужчины — одна жена. Что у каждого человека есть тот, кто ему предназначен, чья душа откликается на тот же зов. Что возлюбленные должны быть связаны, в первую очередь, духовными узами, а любовь, основанная на плотском влечении, большой силы не имеет. Что нужно хранить невинность и чистоту… Вдруг я встречу когда-нибудь ту женщину, которая мне предназначена? Ведь, получается, она должна где-то существовать. И, если она тоже будет верить в Милосердного — а это должно быть так — то она будет рада, что я сохранил невинность, что не потерял чистоты тела. Пусть это только оттого, что у меня не было возможности поступить по-другому, но всё же. В любом случае, это не Марик. Ей нет дела до Милосердного, а уж до невинности и чистоты и подавно.

Хайнэ закрыл глаза, и слёзы, наконец, прорвались, даровав ему облегчение и смыв ту преграду, которую он воздвиг между собой и братом, словно весенние воды — плотину.

Он прорыдал, уткнувшись Хатори в грудь, полчаса.

— Она просила меня попрощаться с тобой от её имени, — сказал Хатори, когда он успокоился. — Она больше не придёт в этот дом.

— А ты в её?.. — тихо спросил Хайнэ.

— И я в её тоже. Если уж она не предназначена для тебя, то для меня — тем более.

Как ни странно, эти слова уже не имели для Хайнэ большого значения.

Он подполз к своему столу, открыл запертые на замок ящики и вытащил из них рукописи — законченные и не законченные рассказы, отрывки, наброски, черновики.

— Отнести меня на задний двор и помоги кое-что сделать, — попросил он Хатори.

Оказавшись на улице, он сгрёб большую часть принесённой из дома бумаги в кучу и поджёг.

— Зачем ты это делаешь? — изумился Хатори. — Ведь это же твои рукописи!

— Не мешай мне, — сказал Хайнэ. — Я хочу от всего этого избавиться. Больше никогда, никогда, никогда Энсенте Халия не будет писать подобной мерзости!

Он задрожал и начал с остервенением подкидывать в костёр всё новые и новые листы. Хатори обхватил его за пояс, мешая приблизиться к пламени.

— Пусти, — сказал Хайнэ. — Я ведь не собираюсь бросаться в огонь!

В глубине души его мутило от одной лишь близости пламени, жаркого, безжалостного, с готовностью пожирающего то, что ему предоставили, и готового пожрать точно так же, что угодно — хоть дом, хоть тело человека. Хайнэ боялся его, вспоминая казнь на площади Нижнего Города, боялся и ненавидел.

— Это похоже на обряд сожжения вещей умершего, — сказал Хатори, по-прежнему не отпуская его.

— Вот и прекрасно! — Хайнэ запрокинул голову и исступлённо рассмеялся. — Пусть умрёт, пусть катится прямиком в Подземный Мир вместе со своими пошлыми бездарными рассказами! Я ненавижу его!

— Но ведь это ты.

— Нет! — заорал Хайнэ. — Нет, это не я!

Костёр догорел, и от Энсенте Халии остался лишь пепел, да кое-где обрывки обгоревшей бумаги со следами чернил. Хайнэ чувствовал облегчение, но больше — опустошение.

В тот же вечер он спросил у Хатори про кольцо, однако ответ, которого он в конце концов добился, не сказал ему ничего нового — это был подарок приёмному сыну от госпожи Ниси.

Хайнэ подумал было, что всё бесполезно, и ему никогда не узнать правды, как вдруг ему в голову пришла одна мысль. Он вспомнил, как нашёл книгу с посвящением от Ранко Саньи в доме госпожи Илон.

«Моей любимой ученице»…

Не дав себе времени опомниться, Хайнэ сел писать письмо к госпоже. Он никогда бы не решился выспрашивать про Ранко Санью у родителей или хотя бы даже членов семьи Фурасаку, но в послании к едва знакомой женщине это, как ни странно, было легко — а, может быть, он уже слишком привык воображать себя другим человеком, когда писал письма.

Вечером того же дня в доме появился господин Астанико.

— Мы все так скучаем по вам во дворце, — говорил он, сидя на постели рядом с Хайнэ, зябко кутавшимся в покрывало и прятавшим под ним забинтованные руки. — И ждём, когда вы поправитесь, чтобы вернуться к нам.

Хайнэ смотрел на него встревоженным, недоверчивым взглядом и ни разу не верил его мягкому, вкрадчивому голосу, хотя в чём-то эти слова, даже если они были ложью, доставляли ему удовольствие.

— Какая жалость, что приступ болезни сразил вас именно сейчас, — продолжил Астанико. — Вы пропустите все остающиеся церемонии и к тому времени, как вы вернётесь, господин уже переедет в покои Её Высочества и не сможет уделять вам столько внимания. Вот, глядите, он написал для вас письмо. Он хотел бы приехать к вам и сам, но для него покидать пределы дворца совершенно невозможно, сами понимаете. В его случае дворец — это действительно золотая клетка, да.

Он улыбнулся, мягко и снисходительно, и протянул Хайнэ письмо на нескольких листах.

Тот скользнул взглядом по бумаге, исписанной красивым, старательным почерком, и горячая волна захлестнула его сердце. Он отложил письмо, чтобы прочесть его позже — читать его на глазах у Астанико казалось каким-то неприличным, почти постыдным действием.

— А вы знаете, у нас произошло много нового, — сказал, тем временем, тот. — К примеру, госпожа Марик Фурасаку объявила о своей помолвке с Сорэ Саньей. Вот это действительно событие года. Впрочем, количество свадеб по всей стране в целом неслыханно возросло, и знаете почему? Я склонен думать, что наш Прекрасный Господин источает какие-то невидимые флюиды. Потому что даже я, уж насколько бесчувственен и безразличен всегда был, стал испытывать некие нежные чувства, и произошло это ровно после того, как он приехал.

Хайнэ пропустил его последние слова мимо ушей.

Все его силы были направлены на то, чтобы не выдать своих чувств — в тот момент, когда он услышал про помолвку Марик, ему показалось, что он умирает.

Но он не умер, и даже боль, ударившая прямо в сердце, отпустила довольно быстро, оставив только тягучее, муторное ощущение какое-то ирреальности всего происходящего.

Сорэ Санья…

Он вспомнил пышно разодетого господина с высокомерной улыбкой и лицом, так похожим на его собственное, и, кажется, произнёс это имя вслух, потому что Астанико снова подхватил тему.

— Да-да, представьте себе, — сказал он. — Не думаю, что для Сорэ это такая уж большая радость — переезжать из своей провинции в дом семьи Фурасаку, но тут, видите ли, тонкая ситуация. Конечно же, Эсер Санье приятно плюнуть в лицо своим врагам и отдать сына в мужья женщине, за которой на протяжении десяти лет охотились все женихи Аста Энур. Дескать, двадцать лет назад она, Эсер, сказала своё «фэ» столице и удалилась от двора, но достаточно ей было просто послать сюда своего сынка, как самая главная столичная красавица пала к его ногам. Самолюбие — это такая вещь… — Астанико потеребил свою бородку. — Все самые глупейшие ошибки и самые рискованные авантюры совершаются из самолюбия. А у Эсер Саньи оно величиной в её огромную провинцию, по-другому и не скажешь. Ох, простите, — внезапно смутился он. — Я всё время забываю, что вы с ней родственники. Хотя, насколько я знаю, вы не в слишком хороших отношениях?

— Мы не общаемся, — рассеянно подтвердил Хайнэ, думая о другом. — Я не думаю, что Марик сможет быть счастлива с таким человеком. Он, как и все, обманется той маской, которую она носит, и не увидит её по-настоящему.

— Кто знает, — пожал плечами Астанико. — Мужчина может быть скверен лицом и характером, но если он умеет подарить женщине наслаждение, то любая оторвёт его с руками.

Он усмехнулся и прикрыл глаза, но Хайнэ успел увидеть, как хищно, масляно они заблестели.

Он отвернулся, чтобы скрыть от Главного Астролога своё искривившееся лицо.

Ненависть ко всему плотскому росла и крепла в нём, а мысль о постельных наслаждениях уже не вызывала волнения, как прежде, а только приводила в глухую ярость.

 

***

Госпожа Илон ответила Хайнэ только через три дня.

«Почему бы нам не встретиться и не поговорить о том, что вас интересует, лично? — писала она. — Двадцать шестого числа этого месяца я собираюсь любоваться поздним листопадом на берегу реки возле Павильона Горьких Слёз, приезжайте и вы туда».

Назначенный день выдался тёплым и ясным, но лёгкое дыхание подступающей зимы уже чувствовалось повсюду.

Хайнэ выбрался из дома впервые после того, что с ним случилось, и теперь передвигался мелкими, осторожными шажками по ковру из разноцветных листьев, часто и глубоко вдыхая морозный утренний воздух, напоенный ароматом прелой земли и первого снега.

Алая Речка — одна из многочисленных небольших речушек, протекавших через нижние ярусы Аста Энур, чтобы влиться за его пределами в полноводную и быструю Сестру Амайи, получила своё имя благодаря чистейшей, прозрачной воде, сквозь которую были видны камни необычного красного цвета, устилавшие её дно.

Была, правда, и другая версия происхождения этого названия: якобы в стародавние времена у одной из жриц, вопреки запрету, был возлюбленный. Об этом узнала её госпожа и повелела убить юношу; он пытался бежать, но его настигли на берегу реки, и с тех пор её волны окрасились в алый цвет его крови…

Хайнэ думал об этой легенде, проезжая в экипаже мимо реки и глядя в её быстрые воды, бегущие куда-то на запад, чтобы однажды, далеко в провинции Канси, слиться с великим океаном.  

Хатори укутал его плотнее в подбитую мехом накидку, взял на руки и вынес из экипажа. Хайнэ, свесившись с его плеча, бездумно разглядывал подстывшие за ночь лужицы, подёрнутые искрившейся в лучах солнечного света пеленой. Хатори наступил в одну из них каблуком, и хрупкий лёд пошёл изломанными трещинами, сквозь которые на поверхность хлынула неожиданно тёмная, будто густой отвар, вода.   

Павильон Горьких Слёз, название которого имело уже совершенно недвусмысленное отношение к легенде про жрицу и её убитого возлюбленного, стоял на другом берегу реки, и в летние месяцы возле него собиралось довольно много народу, но сейчас он был совершенно пуст.

Не в последнюю очередь потому, что в двадцать шестой день Второго Месяца Ветра во всех храмах начинались церемонии, посвящённые смене времени года.

Странно было, что госпожа Илон, вопреки традициям, отправилась в этот день не в храм, а любоваться природой.

Выглядело это как намеренный вызов обществу, и Хайнэ, с его враждебным отношением к официальной религии, поступок госпожи импонировал, однако против неё говорила жестокость, с которой она отвергла прежнего возлюбленного, и он по-прежнему не знал, как к ней относиться.

Хатори усадил его на скамью в беседке и, завидев вдали приближающийся экипаж, скрылся между кустами.

Госпожа Илон приехала, взяв с собой служанок; одна из них несла тепло закутанную девочку.

— Ну, давайте поговорим о вашем деле, господин Санья, — без лишних предисловий начала она, усевшись напротив него.

Хайнэ почему-то не знал, что сказать. А она и не торопила его, подперев локтём голову и скользя задумчивым взглядом по волнам реки, тихо плескавшимся почти у самой беседки.

— А знаете, откуда произошло название этой реки? — вдруг спросила госпожа Илон, не поворачивая к Хайнэ головы.

— Знаю, — немного смущённо ответил тот, и чувство неловкости, владевшее им, стало чуть меньше. — Я тоже думал об этом несколько минут назад.

— В своё время я изучала множество легенд, которые связывают с происхождением названий различных городов, областей и рек. И вы знаете, все они так похожи. Либо абсолютное горе, либо абсолютное счастье. И никогда — как в жизни, — она улыбнулась.

— Литература склонна приукрашать действительность, — пробормотал Хайнэ, теряясь.

— Или, может быть, это мы слишком ленивы, ленивы душой для того, чтобы испытывать такие же чувства, какие испытывают герои романов и пьес? — возразила госпожа Илон всё с той же улыбкой. — Хотя на самом деле я думаю по-другому: однажды испытав сильную страсть, мы сознаём, сколь пагубно это чувство воздействует на нашу душу, и впредь предпочитаем испытывать его только вместе с героями литературных произведений, оберегая от него собственное сердце.

С этим Хайнэ было сложно поспорить.

— О да… — с тоской проговорил он, поймав разлапистый ярко-алый кленовый лист, сорванный с ветки и брошенный в беседку порывом ветра. 

— Страсть и ярость — это чувства молодости, нежность и печаль — старости. И реальный возраст здесь не причём, — улыбнулась госпожа Илон, а потом внезапно добавила: — Вы пишете стихи?

— Прозу, — сказал Хайнэ. — Романы и рассказы.

— Вы издавали их?

Он кивнул.

— Под каким же псевдонимом? Потому что я ни разу не встречала имени Хайнэ Санья на обложке, а литературные новинки не проходят мимо меня, — Голос госпожи Илон показался чуть насмешливым, но насмешка эта была не обидной, а, скорее, ласковой.

Хайнэ понял, что в очередной раз по глупости загнал себя в угол.

— Энсенте Халия, — сказал он и скривил губы от злости на самого себя.

Госпожа Илон чуть удивлённо приподняла брови.

— Вот как, — произнесла она и ничего не добавила.

А Хайнэ, почувствовав, что ему больше  нечего терять — ну как же, теперь она знает о том, что он автор гадких, бездарных, непристойных романов и, без сомнения, презирает его, эта госпожа с прекрасным литературным вкусом — вдруг утратил весь самоконтроль.

— Да, и, сказать по правде, я собирался написать роман про вас с Никевией, — сообщил он, зло усмехнувшись. — Долгое время я собирал сплетни, но этого, как вы понимаете, недостаточно, и мне нужна была личная встреча.

Он ожидал, что госпожа Илон разозлится, поразится его беспримерной наглости, вскочит на ноги и отпрянет от него, как от какого-то отвратительного насекомого, но ничего этого не произошло.

— Ну напишите, — спокойно сказала она и посмотрела ему прямо в глаза. — Что именно вас интересует? Почему я так поступила?

Вся ярость Хайнэ вдруг угасла — как будто в костёр плеснули ведро воды.

— Да… — пробормотал он, уставившись потухшим взглядом себе под ноги.

Она чуть вздохнула.

— Думаю, я уже ответила на этот вопрос.

Хайнэ снова поднял на неё взгляд, преодолевая стыд за свою безобразную выходку, и понял, что она ничуть на него не сердится.

— Когда мне было двадцать пять лет, а Никевии — двенадцать, я испытывала страсть, а он — привязанность ко мне, как к доброму другу. Теперь всё стало наоборот, — проговорила госпожа Илон, закрыв глаза и откинувшись на спинку скамьи. — В своё время он уступил моей страсти, и это стало несчастьем для нас обоих. Я не хочу теперь повторять всё случившееся, поменяв наши роли. Я не хочу больше никаких страданий, волнений и любовных метаний. Никакой страсти. Я хочу жить в тишине, читать стихи, изучать легенды и любоваться природой. Вот и всё. Да, я знаю, что это жестоко и эгоистично, ну так что ж, я жестока и эгоистична, — твёрдо закончила она и открыла глаза.

Долгое время меж ними царило молчание.

Хайнэ смотрел на деревья, на мелькавшие меж ними огненно-рыжие волосы Хатори, бродившего по берегу реки.

— Никевии нужны страдания и страсть, — продолжила госпожа Илон уже совсем другим голосом, в котором звучали печаль и затаённая нежность. — Да и как иначе. Он молод. Он жить без этого не может, сколько бы ни уверял себя и других, что всё, что ему нужно — это моя любовь. Он любит меня до тех пор, пока я даю ему возможность утонуть в его страданиях.

— Мне кажется, вы не совсем правы, — пробормотал Хайнэ, вспомнив исступлённые метания юноши, которые грозили довести его до безумия и вряд ли приносили такое уж большое удовольствие.

— Может быть, и не права, — неожиданно легко согласилась госпожа Илон. — Но суть в том, что вся моя страсть уже перегорела, а вся любовь вылилась в материнское чувство, которое я вполне удовлетворяю в заботе о моей девочке.  

Она сделала знак служанке, и та поднесла к ней ребёнка.

— Что ж, сделайте милость, напишите обо всём этом так, как это видите вы, — добавила она несколько минут спустя, играя с девочкой. — А я с удовольствием почитаю. Я вообще люблю работы Энсенте Халии.

Хайнэ изумлённо вскинул голову.

Она ведь просто льстила ему, так?

Очевидно, мысли, написанные на его лице, не укрылись от госпожи Илон, потому что, посмотрев на него, она негромко рассмеялась. 

— У вас прекрасный стиль и изумительные описания, — сказала она суть позже. — Я слышу в ваших словах голос сердца. Только один человек на моей памяти писал так же пронзительно, но он-то как раз писал стихи.

— И… кто же это был? — спросил Хайнэ, не дыша.

— Тот, о ком вы спрашивали. Ранко Санья.

К горлу Хайнэ подкатил ком.

Сам не зная почему, он хотел плакать от одних только звуков этого имени. Заговорив о другом, он чуть было не забыл, что именно послужило поводом для встречи с госпожой Илон, но теперь она произнесла это имя, и всё встало на свои места.

Он хотел было попросить её рассказать о нём, но в этом уже не было нужды — она начала говорить сама, и голос у неё был странный: таким голосом чужеземец рассказывает об оставленной позади горячо любимой родине — по крайней мере, так показалось Хайнэ.

Так рассказывал Онхонто о своём чудесном островке Крео и о садике с розами, в котором он работал.

— О, Ранко был удивительным человеком, — произнесла госпожа Илон, глядя куда-то вдаль, погружённая в свои воспоминания, и всё лицо её просветлело. — Таким, про которого и сказать-то толком нечего, потому что человеческий язык не слишком предназначен для того, чтобы выражать прекрасное. И это при всей моей любви к языку! Добрый, умный, великодушный, талантливый поэт и музыкант — разве могут эти слова передать то, чем он был? Он был полон кипучей, деятельной энергии, постоянно что-то устраивал — поэтические соревнования, музыкальные вечера, выставки картин молодых художников… В его присутствии жизнь как будто наполнялась новыми красками, и всё это становилось интересно даже для тех, кто никогда не испытывал особых чувств по отношению к искусству.

Хайнэ жадно ловил каждое слово и видел всё это, как будто наяву.

— Разумеется, все мы были в него влюблены, — добавила госпожа Илон, улыбаясь  смущённой улыбкой, на мгновение превратившей её в совсем юную девушку. — Все его ученицы, да и учительницы, наверное, тоже. Я не знаю ни одной женщины, которая повстречалась бы с Ранко и не влюбилась в него хотя бы ненадолго! Но это была не та мучительная, болезненная страсть, которая приносит лишь боль, о нет. Любовь к нему вдохновляла, даже несмотря на то, что оставалась без взаимности. Мы все писали стихи в подражание ему, все старались быть лучше, чтобы быть достойными его… И в то же время прекрасно сознавали, что даже в подмётки ему не годимся, так что в глубине души ни на что не рассчитывали. Это была светлая, одухотворяющая любовь, лишённая амбиций самолюбия и эгоистических надежд на личное счастье.

Госпожа Илон ненадолго замолчала, и улыбка восторга и восхищения начала медленно гаснуть на её лице, как гаснут последние лучи заходящего солнца в погожий день.

— Его женой должна была бы стать лучшая женщина на свете, — грустно продолжила она. — Так должно было быть по всем законам справедливости, если таковая вообще существует. Но почему-то этого не произошло. Личная жизнь Ранко всегда была тайной под семью печатями, и он только отшучивался на эту тему, но мы знали, что он любил какую-то женщину, и любовь эта была несчастливой. Мы видели это в его глазах, в которых всегда плескалась грусть, несмотря на то, что Ранко был очень весёлым человеком, много смеялся и никогда в открытую не предавался унынию. Он позволял себе изливать печаль только в своих стихах…

Госпожа Илон снова подозвала служанку, и та принесла ей из экипажа книгу.

— Держите, — сказала она, протянув книгу Хайнэ. — Это его стихи. Я подумала, вам будет интересно, и захватила её с собой. Знаете, вы чем-то похожи на него, даже внешне, я отметила это, как только увидела вас… и тем удивительнее мне было узнать, что вы и есть Энсенте Халия, чей стиль всегда напоминал мне стиль Ранко.

Хайнэ опустил голову, не желая показывать, как жалко искривилось его лицо.

Ему было больно от этих слов, несмотря на то, что ничего более лестного он, пожалуй, никогда не слышал.

«Может ли быть… может ли быть, что у Ранко Саньи была любовная связь с моей матерью? — думал он, вспоминая скандал, произошедший между отцом и матерью, и сердце его разрывалось от болезненной, сумасшедшей надежды, признаться в которой он не решался сам себе. — Может ли быть, что он…»

— Что с ним случилось? — спросил Хайнэ, усилием воли выпутываясь из этих мыслей. — Я знаю, что он умер в тот год, когда я родился, но ведь он, насколько я понимаю, был ещё молод…

— Ему и тридцати не было, — кивнула госпожа Илон, и на лицо её набежала тень. — Нам не соизволили сообщить никаких подробностей. Просто объявили, что это был несчастный случай, и всё. Хотите знать, что с ним случилось — расспросите ваших родственников. Я полагаю, им должно быть известно об этом больше, чем мне.

Голос её внезапно стал более холодным, а на лице появилось отстранённое, сдержанное  выражение, как будто напоминание о том, что Хайнэ принадлежит к семье Санья, лишило её того расположения, которое она испытывала к нему поначалу.

Но ведь Ранко тоже был Саньей…

— Сомневаюсь, что мне расскажут хоть что-либо, — вздохнул Хайнэ. — В любом случае, благодарю вас. За книгу в особенности.

— Не за что. Буду рада, если вам понравится. — Голос госпожи Илон как будто бы снова слегка потеплел. — Мои теперешние ученики не слишком-то интересуются поэзией. Хотите подержать ребёнка? Вы любите детей? — внезапно переменила тему она и, не дожидаясь ответа, подошла к Хайнэ.

Тот не знал, что ответить на этот вопрос.

— Иногда я сожалею, что у меня никогда не будет своих, — только и сказал он, взяв на руки девочку и прижимая её к груди.

— Ранко любил, — задумчиво произнесла госпожа Илон, встав позади них обоих.

Хайнэ замолчал и стал любоваться рекой.

Быстрые прозрачные воды уносили вдаль густо покрывавшие их глянцевито-алые листья, так что со стороны казалось, будто по волнам и впрямь струятся потоки крови.  

Глядя на это, Хайнэ против воли вспоминал о том, как хлестнула кровь из порезов, которые он нанёс кинжалом сам себе.

Стоило ли ему благодарить судьбу за то, что его нашли и не позволили умереть?

Боль его стала меньше, стала утихать, но участь ни в чём не изменилась — он по-прежнему оставался калекой, не предназначенным для жизни, и сейчас, держа на руках ребёнка, рождённого от чужой страсти, он ощущал это особенно остро.

Он прикрыл глаза — и вдруг почувствовал, как чужие прохладные пальцы коснулись его затылка, чуть потянули прядь волос.

Жаркое дыхание обожгло ухо.

Хайнэ замер, не дыша.

Он лихорадочно ожидал продолжения, но ничего не последовало. Когда, измучившись, он обернулся, госпожа Илон стояла, отступив от него на пару шагов, и лицо её было холодным и безучастным.

— Теперь идите, — властно сказала она, забирая у него ребёнка.

Хайнэ смотрел на неё с растерянной надеждой.

Он уже не знал, в действительности ли случилось это прикосновение, взволновавшее его до глубины души и так не похожее на ласковое, снисходительное обращение Марик, которая относилась к нему, как к младшему брату. Или это только почудилось ему, сходившему с ума от тоски по близости чужого тела?..

Он махнул рукой Хатори, и тот вернулся, на ходу обуваясь — ему пришло в голову пройтись босиком по камням, устилавшим дно реки.

Хайнэ специально задержал его возле госпожи Илон подольше, приглядываясь к её реакции — если уж его ждёт повторение произошедшего, то лучше знать об этом заранее.

Но госпожа, скользнув один раз по Хатори равнодушным взглядом, отвернулась и принялась играть с девочкой. На Хайнэ она не смотрела вовсе.

Тот усаживался в экипаж, полный противоречивых мыслей и исступлённой, разъедающей душу надежды.

— Знаешь, мне пришлось сказать ей, что я — Энсенте Халия, — пробормотал он брату, когда экипаж тронулся. — Сначала я злился, что так получилось, но теперь думаю, что это хорошо, что она всё сразу знает…

Хатори смотрел на него подозрительным взглядом.

— Только не говори, что ты снова влюбился, — вдруг сказал он.

Хайнэ вздрогнул.

Слова эти подействовали на него охлаждающе, отрезвляюще.

— Нет, конечно, — возразил он и повторил уже менее уверенным тоном: — Конечно, нет…

— Она тебе в матери годится.

Брат сказал это без осуждения, просто констатировал факт, но Хайнэ в лицо всё равно бросилась волна стыда.

— Ну и что? Можно подумать, такого не бывает. Не думаю, что она старше, чем моя мать, а мама разве не красива? Разве кто-то сказал бы хоть слово, если бы она… — Хайнэ вдруг понял, что слишком горячо оправдывается, и снова залился багрянцем. — К чему этот разговор? Я же тебе уже сказал, что ничего к ней не испытываю.

Хатори промолчал и ничего не возразил, но на Хайнэ вдруг накатила усталость.

Он прислонился лицом к стене экипажа и почувствовал, как по спине, по завиткам волос у шеи стекают капли ледяного пота.

Хайнэ вспомнил свои страдания из-за Марик, вспомнил костёр, в котором сжег черновики Энсенте Халии.

«Не хочу, не хочу, не хочу», — в отчаянии думал он, сопротивляясь чему-то инстинктивному, поднимавшемуся из глубины его существа и заставлявшему дрожать от воспоминания о лёгком прикосновении чужих пальцев.

— Разворачивай, — проговорил Хайнэ сдавленным голосом, когда терпеть это стало невмоготу. — Поедем в Нижний Город.

— Зачем? — удивился Хатори, однако приказал развернуть экипаж.

Хайнэ молчал, прислонившись к стене.

Он давно уже думал о том, что главной чертой учения Милосердного является безразличие к разграничениям в обществе, и что Энсаро, сам знатный человек по происхождению, ушёл из своего богатого дома и жил среди бедняков. Хайнэ иногда представлял себя в той же ситуации и, сознавая, что не смог бы так, мучился  чувством вины. Он оправдывал себя тем, что болен, но потом понимал, что и будучи здоровым, испытывал бы те же ощущения, и это тяготило его.

Сейчас ему хотелось сделать что-нибудь, что приблизило бы его к Энсаро.

Он попросил Хатори отвести его в городскую больницу для бедных — было ли какое-нибудь другое место, в котором люди нуждались бы в милосердии больше?

— Ты уверен, что хочешь зайти внутрь? — спросил Хатори, вытащив его из экипажа и остановившись напротив ржавых ворот, створки которых, за неимением замка, были скреплены простой тряпицей.

— Да! — сказал Хайнэ резко, хотя он ни в чём уже не был уверен.

Запахи Нижнего Города по-прежнему действовали на него одуряюще — так, что хотелось замотать голову платком и бежать отсюда скорее куда угодно, пусть даже на своих собственных ногах, преодолевая адские муки. 

Но Хайнэ всё же сделал над собой усилие.

«Главное — не дышать, — думал он, уткнувшись лицом в плечо Хатори. — И ни к чему не прикасаться».

И не смотреть ни на что, пронеслось у него в голове, когда они проходили длинным  коридором, и Хайнэ видел спавших вповалку больных, измученных лихорадкой, лежавших на куче какого-то тряпья.

Ему вдруг вспомнились разговоры, которые он слышал среди слуг: больница для бедных — это никакая не больница, а трупная, потому что живыми оттуда не возвращаются. Да и поехать туда соглашаются лишь те, кто наперёд уверен в безысходности своей участи, и у кого нет денег на собственные похороны. Они становятся живым пособием для лекарей, изучающих болезни, а взамен получают уверенность в том, что будут погребены в соответствии с обрядами.

«В таком случае эти люди тем более нуждаются в милосердии. В утешении. Если поговорить с ними о Нём…» — в отчаянии убеждал себя Хайнэ.

Всё же он никак не мог отвлечься от преследовавшего его страха подхватить какую-нибудь заразу и напоминал себе, что всего лишь чуть больше недели назад сам пытался лишить себя жизни. Если же это произойдёт теперь из-за болезни, то не будет ли это наилучшим выходом, спасением, которого он ждёт, и которое уже не сможет подарить себе сам, потому что,  вероятно, больше никогда не сумеет отважиться на самоубийство?

— Как ты думаешь, здесь только заразные больные? — всё-таки решился спросить Хайнэ, измучившись. — Неужели нет никого, кому нужна помощь… духовная, я имею в виду… но кто бы не представлял в этом смысле опасности?

Хатори выяснил всё в течение нескольких минут.

— Роженицы, — сказала женщина, обходившая больных. — Здесь есть женщины, которые не могут… — она помолчала, —  или не хотят обращаться за помощью к жрицам.

Хайнэ посмотрел на неё изумлённо.

Разве такое вообще было возможно? Всю свою жизнь он был совершенно уверен в том, что помощь жриц — это непременная составляющая появления ребёнка на свет. Жрицы, и только они, спасали будущую мать от опасности, угрожавшую её здоровью, и от боли, которая, как говорилось, сопровождала процесс рождения. Поэтому даже бедные женщины всегда звали к себе сестру из храма, когда наступало время дать новую жизнь. Это было то, на что копили деньги в любой семье, и без чего ни одна мать не разрешила бы дочери взять в дом мужа.

— Большинство из них умирает, — кивнула женщина в ответ на немой вопрос Хайнэ, написанный на его лице. — Но они, без сомнения, не представляют для господина никакой опасности.

Она низко поклонилась.

Несмотря ни на что, Хайнэ почувствовал глубокое облегчение.

Появление на свет ребёнка — этот процесс, конечно, не имел ни малейшего отношения к грязи, зловонию и разложению, царившим в этом ужасном месте. Это было счастливое событие, которого с трепетом ожидали любые отец и мать, то, чего желали все родственники семейства на любом из празднеств, великое таинство… то, чего ему самому никогда не доведётся пережить. Никогда ему не доведётся держать на руках собственное новорожденное дитя, ну так, быть может, он испытает хотя бы отблеск этого чувства, держа на руках чужое.

Хайнэ почувствовал, как душа его успокаивается от этой мысли, и попросил отвести их с Хатори к женщинам.

Страшный, душераздирающий вопль, эхом прокатившийся по тёмному коридору, заставил его вздрогнуть и похолодеть от ужаса ещё до того, как они добрались до нужных комнат; на спине его выступила испарина.

Значит, слова про чудовищные муки, сопровождающие появление новой жизни, не были неправдой…

— Господину вряд ли захочется смотреть на эту женщину, — сказала им с Хатори спутница, снова кланяясь. — Мне сказали, он хочет посмотреть на ту, которая на пороге смерти. У нас есть одна такая.

Хайнэ похолодел.

«Ну зачем же ты понял мои слова так прямо?» — спросил он у Хатори взглядом.

Тот чуть прикрыл глаза, пожав плечами.

Но делать было нечего — женщина раскрыла перед ними двоими двери комнаты. Хайнэ на мгновение зажмурился и тут же понял, что его страх был преждевременным — помещение выглядело почти чистым по сравнению с тем, что ему уже довелось увидеть; девушка, лежавшая на постели, была очень бледной и тихой.

Широко распахнутые глаза её, не мигая, смотрели в потолок и, судя по всему, ничего не видели.

По правую сторону от кровати возле стены сидела девочка лет шести и играла в какие-то самодельные игрушки.

Хатори отнёс Хайнэ к постели и, осторожно усадив его рядом с девушкой, отступил на пару шагов назад.

Больная зашевелилась.

— Кто здесь? — едва слышно спросила она, с трудом шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. — Нанна, это ты?

Хайнэ растерянно молчал.

Ему пришло в голову, что девушка, наверное, зовёт своего возлюбленного, и он не знал, что на это ответить.

Что говорил в таких случаях Энсаро?

«Я пришёл дать тебе утешение, и свет, и всю мою любовь, которая есть лишь малая часть той безмерной любви, которую питает к вам Тот, кто стоит за мной, и кто готов дать её каждому, открывшему для неё своё сердце?»

Но богиня, как же глупо должны были прозвучать эти красивые, громкие слова в убогой комнате, наполненной запахом крови, перед женщиной, которая зовёт в смертный час своего любимого, а вместо этого слышит чужую речь, голос ненужного ей незнакомца, толкующего о любви, которой он сам никогда не знал.

Тем не менее, Хайнэ нащупал холодные, одеревеневшие пальцы умирающей, и, с трудом стиснув их своими, слабыми и по-детски маленькими, наклонился над ней.

— Я пришёл дать… тебе… — он запнулся и всё-таки не смог выговорить этих слов, показавшимися ему невероятно фальшивыми и самодовольными, порочащими имя того, от чьего имени хотелось их произнести, вместо того, чтобы славить его.

«Я пришёл получить утешение от тебя, вот что я должен сказать, — думал Хайнэ, стиснув зубы. — Я пришёл сюда, чтобы взять от всех вас силу, а не дать её. Великая Богиня, как я жалок».

Он молчал, стараясь сдержать слёзы, а больная вдруг зашевелилась, мутный взгляд её тусклых, глубоко запавших глаз прояснился, бледные губы приоткрылись.

— Ты… — свистяще прошептала она и, остановив на Хайнэ осмысленный взгляд, вырвала пальцы из его ладони. Подняв руку, она коснулась его лица трясущимися пальцами, и из груди её вырвался хриплый, изумлённый стон. — Пришёл… пришёл… Всё было не зря.

«Она принимает меня за другого», — мелькнуло в голове у Хайнэ, но он не собирался развеивать эту иллюзию.

Наверное, это было к лучшему.

— Пришёл, — сказал он и постарался улыбнуться так ласково, как только мог. — Я больше никогда тебя не оставлю.

Он наклонился и коснулся дрожащими губами бледного, покрытого испариной лба больной.

Она обняла его и заплакала.

— Душа моей души… — коснулся ушей Хайнэ тихий, едва слышный шёпот, больше похожий на нежный шелест листвы.

Тот замер.

Что-то в сердце кольнуло, и волна боли начала разливаться в его груди, одновременно с волной изумления, счастья и горькой, нежной любви.

«Неужели… — потрясённо думал он. — Неужели она приняла меня за Него?..»

И что-то подсказывало ему: да.

Слёзы всё-таки прорвались, как он ни старался их сдержать, но Хайнэ утирал их свободной рукой, чтобы они не капали на лицо умирающей: она не должна была осознать свою ошибку.

Потому что Милосердный не мог плакать, не мог сам испытывать боли и страданий, потому что всё его сердце должно было быть занято одной только любовью.

За окном показалось солнце; тёплые, золотистые лучи скользнули по мутным, давно не мытым стеклам, и комнату затопил неяркий свет.

Когда Хайнэ прекратил плакать и выпрямил спину, он обнаружил, что сжимает в объятиях покойницу.

Первым чувством, которое он испытал, было отстранённое удивление.

Волны эмоций схлынули, оставив его странно равнодушным к явлению человеческой смерти, которое, казалось бы, должно было потрясти его до глубины души. Женщина только что умерла у него на руках; он обнимал труп и ничего не чувствовал: ни страха, ни печали, ни отвращения.

Хайнэ вспомнилось, как в детстве они с Иннин пугали друг друга рассказами про покойников.

«Если посмотришь ему в глаза сразу после того, как он умрёт, то увидишь там огонь Подземного Мира, а если задержишь взгляд, то покойник утащит тебя за собой!» — уверяла его сестра и торжествующе хохотала, когда Хайнэ не мог сдержать оторопи.

Но сейчас страха не было.

Хайнэ посмотрел в глаза покойной и увидел в них своё отражение.

Положив руку на лицо девушки, он закрыл ей веки.

— Сестрёнка умерла? — вдруг с любопытством спросила девочка, до этого тихо игравшая возле стены.

В голосе её прозвучал неподдельный интерес.

Хайнэ вздрогнул.

Первым его импульсом было отчитать девочку, внушить ей, что нельзя таким тоном говорить об умершей, что нужно испытывать печаль, но потом он понял, что это напускное; что его собственные чувства сродни тому, что испытывает она.

— Да, умерла, — тихо ответил он.

— И больше никогда не проснётся? — допытывалась девочка. — А завтра? А послезавтра?

— Нет, никогда.

Девочка растерянно замолчала.

Хайнэ пришло в голову, что она просто не понимала, что такое смерть, от того и среагировала так. А он понимал, и всё равно ничего не почувствовал. Ему стало стыдно за себя.

В голову пришло: а если бы умер кто-то из его близких, он повёл бы себя так же, он всё равно не испытал бы ни капли скорби?

И вслед за этим потянулась другая, чудовищная мысль: «Хорошо бы кто-то и в самом деле умер, чтобы я мог это проверить. Но кто? Нита?»

Хайнэ выпустил руку покойной и сильно выпрямился, отвернувшись, чтобы Хатори не увидел разлившейся по его лицу бледности.

То, что он вдруг обнаружил в себе, было ужасным, отвратительным, недостойным чужих глаз.

Только что он мнил себя Милосердным, облегчающим чужие предсмертные муки — и вот теперь у него такие мысли.

Ему казалось, что он рухнул с небес на землю.

— Почему твоя сестра оказалась здесь? — спросил Хайнэ у девочки, чтобы отвлечься. — У неё не было денег на помощь жриц?

Та покачала головой.

— Бабушка выгнала её из дома. Сказала, что раз она не верит в Великую Богиню, то пусть справляется без её помощи и рожает сама.

Хайнэ вздрогнул, чувствуя, как начинает колотиться его сердце, быстро и болезненно.

Так, значит, интуиция не обманула его: он правильно всё понял и встретил свою духовную сестру, свою единомышленницу по вере.

Увы, слишком поздно…

«Благодарю тебя за это чудо, — подумал Хайнэ, закрыв глаза, и снова сжал холодную руку покойной. — Благодарю тебя, душа моей души. Спасибо за то, что я узнал о том, что я не один. Я так давно ждал подтверждения… И вот оно пришло, благодаря случайности. Спасибо тебе, Мой Возлюбленный, спасибо».  

Помолившись, он снова открыл глаза и скользнул взглядом по лицу умершей. Оно было измождённым, но всё же таило в себе остатки былой красоты: заострившиеся черты были правильными, тонкими; тёмные волосы, рассыпавшиеся по подушке — густыми и гладкими.

Хайнэ почувствовал, как сердце его сжимает тоска.

Если бы они встретились раньше, если бы…

Но этому не суждено было случиться.

Но всё же то, что произошло, подсказало ему: он должен искать в Нижнем Городе. Никогда ему не встретить среди знати своих единомышленников, Энсаро был уникальным случаем, удивительным. Значит, он должен перебороть своё отвращение, свою брезгливость, и, возможно, наградой ему станет ещё одно чудо — может быть, когда-нибудь он встретит другую девушку. Ту самую, что предназначена ему, и чья душа будет откликаться на тот же зов…

Одна мысль об этом внушала странную горечь, как будто Хайнэ наперёд знал о том, что это невозможно — знал, хотя и не прекращал надеяться.

Глубоко вздохнув, он поднялся на ноги, и Хатори поддержал его за пояс.

— А где же ребёнок? — вспомнил Хайнэ.

Ему захотелось взять дитя покойной на руки. Он подумал, что позаботится о нём — найдёт людей, которые будут воспитывать его с любовью и лаской, а когда ребёнок подрастёт, расскажет ему о Милосердном, которого чтила его мать, и с мыслью о котором она умерла.

Но этим надеждам не суждено было сбыться.

— Братик тоже умер, — сказала девочка. — Ещё вчера.

Хайнэ весь сжался.

Он уже успел представить себя благодетелем, который одарит дитя королевскими дарами, вообразил, что жизнь умершей продолжится в её ребёнке, и этот ребёнок исполнит её мечты и будет жить в согласии с её верой. Но теперь получалось, что ничто и нигде не продолжится.

«Всё было не напрасно», — сказала она, но сказала, обманувшись. Это её ощущение было лишь иллюзией.

Хайнэ охватила горькая, муторная тоска, которая переросла в глубокое смятение, когда он вспомнил о представлении, которое устроил для него Маньюсарья, и о желанной сцене, над которой он плакал.

Но даже умирая в одиночестве от лихорадки, он продолжал ждать и верить… и тогда, когда его вера почти иссякла, а жизни в теле оставалось лишь на горчичное зёрнышко, тогда, наконец, пришёл тот, кого он искал.

— Прости, что заставил тебя ждать так долго, моё дитя…

Что, если встреча Энсаро с Милосердным была таким же миражом, как тот, который Хайнэ собственноручно устроил для умирающей?

Энсаро был тяжело болен…

Хайнэ пошатнулся, охваченный ужасом, и Хатори помог ему удержаться на ногах — но не удержать рассыпающийся от одного этого допущения мир.

Всё могло оказаться ложью — но только не это.

«Но, может быть, всё было совсем не так, — думал Хайнэ на обратном пути домой, пытаясь себя успокоить. — Кто знает, сказал ли Манью правду? Я никогда прежде не слышал ни о каком Хаалиа, существовал ли он на самом деле?»

Он замер, внезапно вспомнив о той вещи, которая ни разу не приходила ему в голову до этого.

Энсенте Халия. Хаалиа…

Вторую часть своего псевдонима он, сам того не подозревая, взял в честь ненавистного брата Энсаро, чьё имя глупые люди смешали с именем пророка.

Когда они с Хатори вернулись домой, мать протянула Хайнэ свиток, скреплённый печатью с изображением императорской мандалы.

— Это письмо из дворца, — чуть растерянно произнесла она. — Поскольку им стало известно, что состояние здоровья Хайнэ больше не представляет опасности, то они любезно приглашают его вернуться. А… всем нам известно, что означает любезное приглашение, подписанное Верховной Жрицей.

Губы её скривились в какой-то горькой и одновременно испуганной улыбке.

— Мы возвращаемся в Арне, — категорично заявил Хатори. — Хайнэ никуда не поедет!

Тот посмотрел в сторону.

Он не разделял тревог матери и брата и совершенно ничего не имел против того, чтобы вернуться во дворец; длинное письмо Онхонто лежало у него под подушкой, и по ночам Хайнэ перечитывал его, купаясь в ласковых словах, как в тёплых водах целебного источника.

Онхонто ни словом не обмолвился про его самочувствие и про якобы приступ болезни; он подробно рассказывал про церемонии, в которых ему доводилось участвовать, ярко описывал красоту цветов — последних хризантем, распускающихся этой осенью.

Хайнэ страшно было представить, каких трудов ему далось это письмо, написанное чистым, грамотным языком и даже не лишённое литературных метафор — но тем ценнее оно было.

— Не отговаривай меня, пожалуйста, — попросил он Хатори, когда они остались наедине. — Я всё равно не смогу вернуться, по крайней мере, до тех пор, пока не узнаю две важные для меня вещи. Лучше помоги мне их узнать… Помоги мне найти последователей Энсаро в Нижнем Городе. Теперь, когда я видел ту девушку, я уверен, что они существуют.

Хатори думал не долго.

— Хорошо, — сказал он. — Я постараюсь. А потом мы вернёмся.

Хайнэ прислонился к его плечу, думая о том, что то, чего он просит от брата — преступление, за которое полагается смертная казнь. Одно дело — бесцельные прогулки по Нижнему Городу, на которые и то смотрят косо, и совсем другое — попытки выяснить что-то о запрещённой религии.

— Но это опасно, — пробормотал он. — И особенно для тебя. Вспомни, что сказал когда-то Астанико. Ты слишком выделяешься с твоим цветом волос, тебя заметят и запомнят в любой толпе.

— Выделяюсь, — согласился Хатори. — Среди мужчин.

— Ну да, но этого-то никак не изменишь! Ты же не можешь стать женщиной, как бы ни… — Хайнэ осёкся и посмотрел на него с подозрением. — Послушай, только не говори, что ты всерьёз об этом думаешь!

— А почему нет? — спросил Хатори, склонив голову и через всю комнату посмотрев на себя в зеркало.

— Да ну, какая из тебя женщина, — недоверчиво усмехнулся Хайнэ. — Нет, нет.

— Но мы могли бы, по крайней мере, попробовать, — убеждал его Хатори, в свою очередь, усмехаясь.

В конце концов, Хайнэ сдался, и брат отправился покупать себе одежду и косметику.

Хайнэ остался ждать его, испытывая, с одной стороны, жгучее любопытство — брат в женском платье! наверняка это будет презабавное зрелище — а, с другой, одолеваемый странной неловкостью.

Вернувшись, Хатори вывалил на низкий стол перед зеркалом огромное количество баночек, склянок и тюбиков и принялся переодеваться.

Длинное платье тёмно-красного цвета, которое он для себя выбрал, хорошо скрывало всю неженственность его фигуры, ниспадая от груди до пола мягкими складками. Поверх него Хатори надел подряд несколько накидок, расшитых цветами — белого, золотистого и нежно-лилового цвета. Подобное разнообразие оттенков не было необычным и для наряда мужчины, но Хатори почти всегда носил чёрное, и выглядело это непривычно.

— Высоковата, — с неодобрением покачал головой Хайнэ, когда брат прошёлся в своём новом наряде по комнате. — И широка в плечах!

— Ну, уж чем наградила богиня, — пожал плечами тот. — Не всем везёт!

Тёмно-красные глаза его, в тон подолу платья, видневшемуся из-под накидок, лукаво блестели; видно было, что ситуация очень его забавляет.

— Но эта женщина не склонна впадать в отчаяние, — проговорил, тем временем, Хатори, усаживаясь на пол перед зеркалом. — И если с внешностью ей не повезло, она постарается что-то с этим сделать.

Завязав волосы на затылке, чтобы они не падали на лоб и не мешались, он потянулся рукой к разбросанным на столике туалетным принадлежностям, но Хайнэ остановил его.

— Нет, подожди, — сказал он, дотронувшись до его локтя. — Давай я.

«Сколько лет это ты одевал и причёсывал меня, — думал он. — Будем считать, что я в какой-то степени возвращаю долг».

— Давай, — согласился Хатори, чуть улыбнувшись, и закрыл глаза.

Хайнэ устроился возле него на коленях и, взяв в руки одну из баночек, принялся разрисовывать его лицо.

Он немного неумело провёл кистью с пудрой по скуластому, узкому лицу. Этому лицу недоставало полноты, чтобы казаться женским, но кожа была светлой и нежной, рыжие брови — тонкими и изящно очерченными, а подрагивающие ресницы — длинными.

Когда Хайнэ начал красить губы брата, обмакнув кисточку в помаду густого, карминно-красного цвета, Хатори затрясся от беззвучного смеха, однако глаз не раскрыл.

Хайнэ подтемнил его ресницы и брови, провёл по векам кисточкой с коричневато-золотистой краской и остался вполне доволен результатом. Он распустил волосы брата и несколько раз расчесал их гребнем — огненно-рыжие пряди ложились на плечи ровно, волосок к волоску. Хайнэ обрезал несколько передних прядей так, чтобы они прикрывали лоб, и отодвинулся, с удовлетворением созерцая дело своих рук.

— Я ощущаю себя художником, — заявил он. — Который доволен получившейся картиной.

— Сейчас твоя картина оживёт, — предупредил его Хатори, открывая глаза и поднимаясь на ноги. — Художник будет готов к такому сюрпризу?

Что-то в груди у Хайнэ болезненно дрогнуло, и он отшатнулся.

За спиной у Хатори в окне ярко сияло клонившееся к горизонту солнцу, и в обрамлении его поздних лучей фигура брата с рассыпавшимися по плечам волосами казалась охваченной пламенем.

На мгновение Хайнэ почудилось, будто он видит перед собой живое воплощение Аларес — богини с золотыми, как солнце, волосами, суровым лицом и испепеляющем взглядом.

В дверь постучали.

— Войдите, — растерянно откликнулся Хайнэ, всё ещё не в силах отделаться от ощущения, которое сдавило ему грудь.

На пороге показалась мать и так же, как и он, растерянно посмотрела на Хатори.

Тот смеялся.

— Госпожа, — он низко поклонился, так что концы огненно-золотистых волос коснулись пола. — Изволите принять в дом новую служанку?

— О, Великая Богиня, — пробормотала Ниси, не поддаваясь его весёлому тону. — Как ты похож сейчас на свою мать.

Хайнэ вздрогнул.

Впервые на его памяти мать заговорила о родителях Хатори.

— Я видела её всего лишь один раз в жизни, но… — продолжила Ниси и осеклась. — Но я запомнила её лицо на всю жизнь. Хайнэ, я пришла сказать, что твоя ванна готова.

С этими словами она вышла из комнаты.

Хайнэ продолжал растерянно смотреть на брата.

Тот улыбнулся ему, делая вид, что ничего не произошло.

— Я ведь всегда говорил, что не хочу ничего знать, — ответил он на немой вопрос Хайнэ и наклонился к нему. — Вы — моя единственная семья. Пойдём купаться?

Подхватив брата на руки, Хатори спустился вниз и понёс его к купальне.

— Подожди, — попросил его Хайнэ, и брат остановился посреди сада.

— Что такое?

— Так… сейчас.

Положив голову на плечо Хатори, Хайнэ искоса смотрел на его незнакомое, непривычно красивое лицо, на глаза, обрамлённые густо накрашенными ресницами, и стеклянная поверхность дверей купальни отражала странную картину — женщину, разодетую в нарядные шелка и держащую на руках калеку.

 


Следующая глава           


-На главную страницу- -В "Ориджиналы"-