Убийца Джек

Автор: Мария Хаалия (moku @ list.ru)
Бета: Эсси Эргана
Рейтинг: PG13
Жанр: angst
Размещение: с разрешения автора




Одна из статуй «Миллениума», изображавшая Девицу-в-купальнике, была обезображена. У неё были отломаны рука и нос, лицо было раскрашено краской для граффити, на груди было выцарапано нецензурное слово.

Сантарини никогда не являлся поклонником этих каменных чудовищ, призванных изображать современных красавиц, однако зрелище почему-то ошеломило его.

— Ты думаешь, это тоже он? — спросил он, глядя куда-то сторону, пока Йохан, прищурившись, разглядывал следы вандализма. — Тот самый маньяк, который убивает женщин?

— Вполне возможно, — хмыкнул Йохан. — Мне, во всяком случае, ясно одно: с мозгами у этого человека не всё в порядке. Или у них обоих: и у маньяка, и у вандала.

Его спутник промолчал, и вскоре они вернулись на свою крышу, но на месте Сантарини не сиделось.

— Пойду погуляю, — сказал он, вскочив, но Йохан, схватив его за руку, удержал.

— Как это погуляешь? А убийца? Это опасно.

— Сам же говорил, что я бессмертен, — возразил Сантарини, выворачиваясь. — И потом, этот маньяк убивает только женщин, разве нет?

Какое-то время они спорили, но, в конце концов, Сантарини добился своего, пообещав, что, по крайней мере, вернётся до наступления темноты. Обычно он любил бродить по городу вечером и ночью — смотреть на многочисленные огни, превращавшие город в разноцветную мозаику, на поток машин, текущий по освещенным магистралям, на неоновую подсветку небоскрёбов, заливавшую город своими неестественно яркими, кричащими цветами.

Сантарини любил эти цвета: кислотно-зелёный, ядовито-малиновый, лазурно-голубой, искрящийся, льдистый.

Но сейчас был день — унылый, пасмурный, зимний; все небоскрёбы терялись в снежной мгле и казались очертаниями, выведенными чьей-то слабой, неуверенной рукой на белой бумаге. Город был как чистый лист, заполненный силуэтами и тенями, и, глядя на них, Сантарини забывал о других тенях, которые ежедневно навещали его в мучительных и желанных снах. Он забывал о своей способности видеть прошлое.

— Прошлого нет, — бормотал он, засунув руки в карманы куртки, и брёл дальше по снежно-белой улице, уходящей в бесконечность. — Есть только настоящее. Есть только я, и я иду куда-то. Неважно, куда. Неважно, зачем. Я иду. Я существую. Я есть.

Где-то по таким же улицам шёл куда-то сейчас Нарада-Хамелеон, и мысль об этом наполняла такой же пасмурной, печальной, меланхолично-светлой тоской, как бледный свет негреющего зимнего солнца.

С тех пор, как они увиделись в последний раз, Сантарини стал гораздо чаще гулять по улицам, пытаясь развеять свою печаль среди неонового света и шума ночного города, как мог бы утопить её в алкогольном коктейле. И ночью это удавалось, но сейчас был день.

Откуда-то подул холодный ветер, с неба повалили белые хлопья.

Сантарини продолжал брести, не обращая внимания на метель, и только засунув руку под куртку, чтобы сжать холодную вещицу, покоившуюся у него на груди. Ловец Снов давно молчал — может быть, ему не хватало Нарады, а, может быть, то было подобие зимней спячки.

И вдруг всё закончилось.

Сантарини остановился, почувствовав весеннюю, острую свежесть талого снега, запах дыма и машинного масла, скрежет гравия под ногами.

«Где это я?» — подумал он, разглядывая кирпичные заборы, исписанные граффити, трубы многочисленных заводов, закоптивших небо чёрным дымом, грязные улочки, застроенные неприглядными, неотличимыми друг от друга двухэтажными строениями.

Очевидно, задумавшись, он забрёл на самую окраину, в индустриальные трущобы — те места, о существовании которых в собственном городе он и не подозревал.

Это был уродливый, грязный, но в то же время странно притягательный район; по крайней мере, здесь не было ни метели, ни снежной мглы, и дома больше не казались силуэтами, а обрели отчётливые очертания и краски.

Сантарини вдруг почувствовал смертельную усталость и, рухнув прямо в подтаявший снег, прислонился спиной к кирпичному забору.

Когда он открыл глаза, кто-то стоял перед ним. Не поднимая головы, Сантарини видел только тяжёлые носы кроссовок на толстой подошве, а также край тёмно-серого пальто, совершенно не сочетавшегося по стилю со спортивной обувью.

Кто-то докурил сигарету и выбросил её, непотушенную, в снег, а после сплюнул.

— Привет, — сказал кто-то.

Тогда Сантарини поднял голову, и ему стало совершенно ясно, что перед ним стоит тот самый маньяк-убийца, который утром изуродовал статую.

Он похолодел; тот факт, что убийца якобы трогал только женщин, больше не спасал от тупого, муторного, животного страха, перевернувшего все его внутренности.

— Привет, — ответил Сантарини тоненьким, жалким голоском. — Как тебя зовут?

Убийца помолчал.

— Джек, — наконец, представился он.

Сантарини не мог не улыбнуться: из всех имён выбрать именно это. Конечно же, оно было не настоящее — хотя кто в этом городе знал своё настоящее имя, кто помнил, откуда вообще берутся имена?

И вдруг он понял кое-что ещё: человек, который знал о Джеке-Потрошителе, не мог не помнить прошлого. Значит, появился ещё кое-кто, помимо него и Йохана, кто знал правду, по крайней мере, частично.

Он вздрогнул, на мгновение позабыв о страхе, и поглядел Убийце Джеку в глаза.

У него было некрасивое, невыразительное лицо, однако острый взгляд бледно-серых, стальных глаз был режущим, живым. Из-под капюшона на лоб падали пряди светлых, практически бесцветных волос. 

Большой нос, толстые губы, рельефная мускулатура — этот человек был не из тех, кого Сантарини привык видеть на улицах своего города. Он не был похож ни на бизнесменов в дорогих костюмах, приезжавших каждое утро в Биржу-Собор, ни на мальчиков-мажоров, тусовавшихся в ночных клубах.

Строго говоря, он был уродлив, но это уродство притягивало так же, как уродство индустриальной, закопчённой дымом окраины мегалополиса.

И он помнил прошлое: Сантарини видел это в жутковатых белёсых глазах, наполненных злостью, но также той особенной едкой горечью, которая отличает тех, кто знает правду, но не имеет веры.

Джек-Убийца протянул ему руку.

— Пойдём, — сказал он и снова закурил.

Сантарини поднялся и подхватил его под локоть; вместе они побрели по грязной улице.

Никто из них не произнёс ни слова, и на этот раз ни Ловец Снов, ни полуночные чары были не причём, но Сантарини чувствовал ту же странную, особенную связь, как однажды с Нарадой — только теперь эта связь была какой-то резкой и болезненной, как натянутая струна.

Если бы Джеку-Убийце вздумалось дотронуться до Ловца, то он бы не был нежен, как Нарада, но он бы так же понял всё, и он был из тех людей, перед которыми легко раздеться — вот что чувствовал Сантарини. И после этого тебя либо убьют, либо будут любить, как никто и никогда.

— Смотри-ка, — сказал вдруг Джек и, отпустив плечо Сантарини, подобрал с земли обломок трубы.

Навстречу им шла женщина.

Откуда она здесь взялась, накрашенная красотка с длинными, украшенными стразами ногтями, в меховой шубке, на шпильках — блондинка с силиконовой грудью и губами?

Как она могла идти по этой грязной, неровной дороге в своих дорогих сапожках на пятнадцатисантиметровых каблуках?

Но она здесь была, и Сантарини было ясно, что произойдёт, и, охваченный ужасом и тошнотой, он отошёл в сторону, чтобы позволить Джеку сделать то, что тот собирался сделать.

— Сучка, — сказал Джек, обрушивая обломок трубы на безукоризненно причёсанный затылок незнакомки. — Безмозглая дура.

Превратив лицо Девушки-с-обложки в бесформенную кровавую массу, Джек-убийца запихал труп в чёрный полиэтиленовый пакет для мусора и выбросил его куда-то на обочину.

— Только не надо мне про добро и воздаяние, — предупредил он Сантарини, смотревшего на него с перекошенным лицом. — Ты и сам хочешь это сделать. Не понимаю я, почему не делаешь. Ведь ты же знаешь, что все они — расходный материал. Декорация. Зомби. Их не существует. И не должно существовать.

Свирепо улыбнувшись, он подхватил Сантарини под локоть, и они продолжили свою прогулку, как будто ничего и не произошло; труп в полиэтиленовом мешке остался позади, кровь на руках Джека высохла.

Вскоре они подошли к какой-то кирпичной постройке, и Джек-Убийца, хоть и казавшийся неуклюжим из-за своего немаленького роста и веса, легко запрыгнул на нижнюю ступеньку ржавой пожарной лестницы, ведущей на крышу.

— Ты, как и я, любишь крыши, — сказал он утвердительно, когда Сантарини забрался вслед за ним.

Унылый пейзаж открылся перед ними: не небоскрёбы из стекла и стали, в которых пламенеет заходящее солнце, но сотни кирпичных труб, закопчённых, однотипных, принадлежащим безымянным заводам, выпускающим безымянную продукцию.

Джек-Убийца положил свою тяжёлую руку на плечо Сантарини; и хоть он и был уродлив и страшен, от него исходило тепло.

— Любишь ведь? — вдруг почему-то переспросил он почти неуверенно.

— А то, — пробормотал Сантарини, которому больше всего хотелось плакать.

Вероятнее всего, от того, что ему было хорошо в объятиях Убийцы, и не хотелось думать о том, кто он есть.

Так они стояли, и Джек курил одну сигарету за другой, и серые глаза его были подёрнуты лёгкой дымкой, как и всё вокруг.

— Я ненавижу женщин, — вдруг сказал он, повернувшись к Сантарини.

— Я знаю, — беззвучно ответил тот, закрыв глаза. — Я тоже.

Он почувствовал, как сильные руки — могучие лапы — притягивают его к себе и расстёгивают на нём куртку. И это было хорошо, этого хотелось — поддаться грязной, животной страсти, не имеющей ничего общего ни с любовью, ни с влюблённостью, ни даже с полуночными чарами. Это была близость одного конченного, сумасшедшего, безнадёжно отчаявшегося человека с другим; и эта незримая связь двоих, кто, в отличие от всех других, знает правду и помнит прошлое, была сильнее, чем то бесконечное, что разделяло их.

— Но я не этого хочу, — всё-таки сумел выговорить Сантарини сквозь рвавшиеся из груди рыдания. — Я хочу с тобой другого.

Джек-Убийца прекратил его раздевать.

— А ты думаешь, для меня что-то иначе? — спросил он странным голосом.

И расстегнув на себе пальто и стащив с Сантарини куртку, он прижал его головой к своей груди, накрыл сверху своей одеждой и сдавил в удушающих объятиях.

Сантарини чувствовал, как болезненно и гулко бьётся чужое сердце, и как капают на него сверху чужие слёзы, и как разъедает чужую душу горечь, которой никто не видел, не знал и не понимал.

И ему хотелось сказать, что свою горечь он победил молитвой на каменном полу Собора, но, во-первых, это не было — ещё не стало — правдой, а, во-вторых, говорить эти слова было бессмысленно.

Так что вместо этого Сантарини обнимал убийцу, и гладил его по спине, и шептал что-то нежное, успокаивая чужую боль, взметнувшуюся чёрным вихрем, полыхавшую шквальным огнём, разъедавшую чужое тело до костей и рвавшуюся наружу вместе с яростью.

Где-то вдалеке дымили трубы и светило в белом небе белое, неподвижное солнце.

Наконец, Джек-Убийца отстранился и снова закурил.

Пятна крови стёрлись с его рук, дорожки слёз на лице высохли, глаза снова подёрнулись серой дымкой.

— Не знаю, чем помочь тебе, — наконец, сказал Сантарини безжизненно. — Разве что… Хотя не думаю, что тебе это нужно.

Но он всё-таки расстегнул рубашку и дрожащими, посиневшими от холода руками вытащил Ловца Снов.

Джек-Убийца, не отрывая от него пронзительного, пристального взгляда, скинул своё пальто, закатал рукав свитера, и Сантарини увидел его руку, покрытую до локтя глубокими ранами и ожогами; на запястье светился тусклым серовато-синим огнём металлический браслет. Этот свет мало-помалу разгорался, и браслет, накаляясь, сдавливал и без того обожжённую руку в раскалённых тисках, и лицо Джека всё больше перекашивалось от боли и ярости, но он по-прежнему не опускал рукав.

— Так вот оно что, — прошептал Сантарини, глядя на него расширенными от изумления глазами. — Это же тоже…

И он вновь спрятал своего Ловца под рубашкой — туда, где всё ещё саднила и кровоточила от предыдущей раны грудь.

Тогда Джек-Убийца тоже опустил рукав и выдохнул.

— Зачем ты здесь, если у тебя есть свой Город? — тихонько спросил Сантарини.

— И не один, а много, — ухмыльнулся Убийца Джек. А потом вдруг сказал, задыхаясь, как от быстрого бега: — Я хотел позвать тебя к себе. Я долго тебя искал. — Он помолчал и добавил, почти доверчиво: — Ты придёшь?

Сантарини попятился, не отрывая от него взгляда.

Прежде он исступлённо мечтал об этом: встретить такого же, как он, того, кому он решится открыть самую драгоценную часть себя. И вот он встретил, и даже дважды, и первый раз это был Нарада-Иллюзия, а второй…

На мгновение перед ним проскользнули видения, посланные другим Ловцом: чужие странные миры, непонятные, но осязаемые и живые, окрашенные в мрачные тона; реки крови, невыносимая боль понимания. Другой Город. Другой Ловец. Другой тот, кто знает правду и помнит прошлое.

И между ними была незримая связь, мучительная и звенящая, как туго натянутая струна, но то, что разделяло их, было сильнее.

— Я… — начал Сантарини и осёкся.

Он не хотел говорить «не приду», но и придти также не мог.

— Я всегда буду помнить о тебе, — сказал он вместо этого. — Что ты есть. Что ты существуешь. Что нас теперь уже двое. А ты в ответ помни обо мне.

И, развернувшись, он побежал прочь.

Один раз он оглянулся, но Джек-Убийца не попытался его остановить и только глядел ему вслед непроницаемым взглядом.

Тогда Сантарини сжал на груди Ловца и побежал ещё быстрее — сквозь дым заводов, сквозь снежный вихрь, сквозь тёплый весенний запах тающего снега.

И он бежал, задыхаясь, и в горле у него клокотала кровь, но он не останавливался, пока привычные неоновые огни просыпавшегося к ночной жизни Города не окружили его, и Биржа-Собор «Миллениум» не вспыхнула в темноте бледным зеленовато-золотистым светом, рассыпая вокруг себя снопы призрачных искр.

 



-На главную страницу- -В "Ориджиналы"-